Мастер снов

Желязны Роджер

– ...Шалотт, - сказала она врачу.
– Эйлин Шалотт, Стейт Псик.

– Я слышал о вас. Но вы...

– Да, но людей я читаю лучше, чем что-либо.

– Да, вижу. Значит, мы можем встретиться с вами в Стейт?

– Да.

– Спасибо, доктор. Спасибо вам, - сказал менеджер.

Она вернулась на свое место в зрительный зал.

Последний занавес. Она сидела, пока зал не опустел.

Сидя здесь, она все еще чувствовала сцену.

Сцена для нее была центральной точкой звука, ритма, чувства движения, некоторых нюансов света и тьмы - но не цвета; это был центр особого рода блеска для нее: место пульса, конвульсии жизни через цикл страстей и восприятий; место, где страдающий способный и благородный, страдал благородно, место, где даровитые французы ткали легкую ткань комедий, место,

где черная поэзия нигилистов продавала себя за доступную цену тем, кто над ней насмехался, место, где проливалась кровь, и крики имели хорошую дикцию, а песни звенели, и где Аполлон и Дионис ухмылялись из-под крыльев, где Арлекин постоянно ухитрялся извлечь капитана Спецлюфера из его штанов. Это было место, где любое действие можно было имитировать, но где за всеми действиями реально стояли лишь две вещи: счастье и горе, комическое и трагическое, то есть любовь и смерть - две вещи, называемые человеческим состоянием; это было место героев и не вполне героев; это было место, которое она любила, и она видела там только одного человека, лицо которого она знала, он шел по поверхности этого места, осыпанный символами... Поднять руки против моря тревог, злой встречи в лунном свете, и обратить это в их противоположность, призвать силу мятежных ветров и создать ревущую битву между зеленью моря и лазурным сводом... Какая же это искусная работа - человек! Бесконечных способностей, форм, движения!

Она знала его во всех его ролях, того, кто не мог существовать без зрителей. Он был жизнью.

Он был Творцом.

Он был Действующим и Двигающим.

Он был более велик, чем герои.

Мозг может содержать множество вещей. Он учится. Но он не может научиться не думать.

Эмоции качественно остаются теми же всю жизнь; стимулятор, на который они отвечают - предмет количественных вариаций, но ощущения - это основа дела.

Вот почему театр выжил: это культурный перекресток; он содержит Северный и Южный полюсы человеческого состояния; эмоции падают в его притяжение, как железные опилки.

Мозг не может научиться не думать, но ощущения падают предназначенным узором.

Он был ее театром.

Он был полюсами мира.

Он был всеми действиями.

Он был не имитацией действий, но самими действиями. Она знала, что он очень способный человек, и зовут его Чарльз Рендер.

Он Творец.

В мозгу содержится много вещей.

Но ОН больше любой другой вещи.

Он был всегда.

Она чувствовала это.

Когда она встала и пошла, ее каблуки гулко стучали в опустевшей тьме.

Пока она поднималась по крылу, звуки ее шагов снова и снова возвращались к ней.

Она шла по пустому театру, уходила от пустой сцены. Она была одна.

У верха крыла она остановилась.

Как далекий смех внезапно обрывается шлепком, упала тишина.

Она не была теперь ни зрительницей, ни актрисой. Она была одна в темном театре.

Она разрезала горло и спасла жизнь.

Вечером она чувствовала, слушала, аплодировала.

А сейчас все исчезло, и она одна в темном театре.

И ей стало страшно.

Человек продолжал идти вдоль шоссе, пока не дошел до определенного дерева. Там он остановился, держа руки в карманах, и долго смотрел на дерево. Затем повернулся и пошел обратно, откуда пришел.

Завтра будет другой день.

– О, увенчанная скорбью любовь моей жизни, почему ты покинул меня? Разве я не красива? Я давно любила тебя, и все тихие места слышат мои стенания. Я любила тебя больше себя и страдала от этого. Я любила тебя больше жизни со всей ее сладостью, и сладость стала гвоздичной и миндальной. Я готова оставить эту свою жизнь для тебя. Почему ты должен был уехать на ширококрылом, многоногом корабле за море, взяв с собой свои лавры и пенаты, а я здесь одна? Я бы сделала себя костром, чтобы сжечь пространство и время, разделяющие нас. Я должна быть с тобой всегда. Я пошла бы на это сожжение не тихо и молча, но с рыданиями. Я не обычная девушка, чтобы чахнуть всю жизнь и умереть пожелтевшей и с потухшими глазами: во мне кровь Принцев Земли, и моя рука - рука воина в битве. Мой поднятый меч разрубает шлем моего врага, и враг падает. Я никогда не была покорной, милорд. Но мои глаза болят от слез, а мой язык - от воплей. Заставить меня увидеть тебя, а затем никогда больше не показать

тебя - это преступление хуже убийства. Я не могу забыть ни свою любовь, ни тебя. Было время, когда я смеялась над любовными песнями и жалобами девушек у реки. А теперь мой смех вырван, как стрела из раны, и я без тебя одинока. И не взыскивай с меня, любимый, потому что я любила тебя. Я хочу разжечь костер моими воспоминаниями и надеждами. Я хочу сжечь мои уже горящие мысли о тебе, положить их тебе как поэму на лагерный костер, чтобы ритмичные фразы превратились в пепел. Я любила тебя, а ты уехал. Никогда в жизни я не увижу тебя, не услышу музыку твоего голоса, не почувствую трепета от твоего прикосновения. Я любила тебя, и я покинута и одинока. Я любила тебя, а мои слова попадали в глухие уши, и сама я стояла перед невидящими очами. Разве я не красива, о ветры Земли, омывающие меня, раздувающие мои костры? Почему же он покинул меня, о жизнь сердца в моей груди? Я иду теперь к пламени моего отца, чтобы быть лучше принятой. Из всех любовников прошлого никогда не было такого, как ты. Пусть боги благословят тебя и поддержат, пусть не слишком строго судят они тебя за то, что ты делал. Знай, я сгорю из-за тебя! Костер, будь моей последней любовью!

Когда она качнулась в круге света и упала, раздались аплодисменты. Затем зал потемнел.

Через мгновение свет снова загорелся, и другие члены клуба "Искусство и миф" встали и выступили вперед, чтобы поздравить ее с доходчивой интерпретацией. Они говорили о значении народного мотива от сати (Сати обычай самосожжения вдовы вместе с телом мужа) до жертвоприношения Брунгильды.

Хорошо, основа - костер, - решили они. "Костер... моя последняя любовь" - хорошо: Эрос и Танатос в финальном очищении взрыва пламени.

Когда они высказывали свою оценку, в центр зала вышли маленький сутулый мужчина и его похожая на птицу и по-птичьи идущая жена.

– Элоиза и Абеляр, - объявил мужчина.

Вокруг почтительное молчание.

Высокий мускулистый человек средних лет с блестящим от пота лицом подошел к нему.

– Мой главный кастратор, - сказал Абеляр.

Крупный мужчина улыбнулся и поклонился.

– Ну, давайте начнем...

Хлопок - и упала тьма.

Глубоко закопанные, как мифологические черви, силовые линии, нефтепроводы и пневматические трубы тянутся через континент. Перистальтически пульсирующие, они глотают землю. Они несут масло и электричество, воду и уголь, посылки, тюки и письма. Все эти вещи, идя через них под землей, извергаются в местах назначения, и машины, работающие в этих местах, принимают их.

Они слепые, и уползают подальше от солнца; они не имеют вкуса и не переваривают землю; они не имеют ни обоняния, ни слуха, Земля - их каменная тюрьма. Они знают только то, к чему прикасаются, и прикосновение - это их постоянная функция.

Такова глубоко закопанная игрушка червя.

В новой школе Рендер поговорил со штатным психологом и осмотрел оборудование физического воспитания. Он также осмотрел квартиры учащихся и был удовлетворен.

Но сейчас, когда он снова оставил Питера одного в учебном заведении, он чувствовал какое-то недовольство. И сам не знал, почему. Все, казалось, было в полном порядке, как и в первое его посещение. Питер вроде бы был в хорошем настроении. Даже в исключительно хорошем.

Рендер вернулся в свой кар и выехал на шоссе - громадное дерево без корней, ветви которого покрывали два континента, - думал и удивлялся, что не находит ответа своему недовольству. Руки его лежали на коленях, ландшафт прыгал вокруг него вверх и вниз, потому что он ехал по холмам.

Рука снова поднялась к панели.

– Алло?

– Эйлин, это Рендер. Я не мог позвонить вам раньше, но слышал, что вы сделали трахеотомию в театре.

– Да. Я сделала доброе дело - я и острый нож. Откуда вы звоните?

– Из кара. Я только что отвез Питера в школу и теперь возвращаюсь.

– Да? Как он? Как его лодыжка?

– Отлично. Мы тут слегка напугались на Рождество, но все обошлось. Расскажите, как это случилось в театре, если это вас не смущает.

– Разве врача смущает кровь?
– она тихо засмеялась.
– Так вот, было уже поздно, перед последним актом...

Рендер откинулся, закурил и с улыбкой слушал.

Местность снаружи стала гладкой равниной, и кар катился по ней, как кегельный шар, точно по канавке.