Мастер и марионетка
Шрифт:
Лёгкая вибрация и гул передаются через кору деревьев, вместе с голосами. Гул становится громче. Неужели… Нет, не может быть. Багги?
Закидываю голову на дерево. Бежать некуда. Да и не убежать от багги. Интересно, поймали ли они Дессина и Рут. Может, это к лучшему. Может, мы воссоединимся. Честно говоря, в одиночку я бы тут не выжила. По крайней мере, теперь мы сможем вместе планировать побег, куда бы меня ни везли. Выдыхаю дрожащий вздох.
— Скайленна! — моё имя гремит вдалеке.
Я выпрямляюсь. Нет…
Снова. Моё имя. Только один голос звучит
Мужчины в той же форме, что была у тех, кто напал на Дессина в его комнате. У того, что принёс серп. Бордовые блейзеры с бронзовыми кистями. Они окружают меня, подходят к дереву, у которого я сижу, будто к раненому зверю.
Я не собиралась сопротивляться. Но теперь страх быть разлучённой с Дессином въелся в кости, как рак. Когда они поднимают меня, я дёргаю руками, пытаюсь вырваться. Но их слишком много. Их пальцы сжимают мои запястья, предплечья, шею. И снова я слышу это.
— Скайленна! — так далеко, что почти шёпот на ветру.
— Дессин! Дессин! — кричу, цепенея от паники. Начинаю биться в руках этих громил. — Нет! Пожалуйста! Дессин!
Но его голос где-то далеко, совсем не близко. Если бы я могла просто побежать к нему…
Теперь ладони закрывают мне рот, но я всё равно пытаюсь кричать сквозь них. Меня поднимают в воздух и швыряют в багги, который на самом деле не багги. Сзади вместо сидений — клетка. Металлические прутья отрезают меня от свежего воздуха, теперь здесь пахнет химикатами. Бьюсь о решётку, продолжая звать его.
Багги мчится прочь от пылающих деревьев и дымовых сигналов, заполняющих небо.
— Дессин! Дессин! — воплю я.
И не перестаю кричать, пока укол не впивается мне в шею. Мы движемся быстрее. Деревья сливаются в зелёное месиво.
Мы уезжаем.
Уезжаем от Дессина.
30. ..И Дьявол, Которого Ты Не Знаешь
Разлуку я переживаю тяжелее, чем ожидала. Это почти как сорвать теплое одеяло с человека, спящего холодной ночью. Почти, но хуже. Это как потерять конечность после войны. Как солдат, который просыпается после долгого сна и смотрит вниз, не находя своей ноги.
Нет Дессина. Нет Дайшека.
Я проснулась в клетке. В клетке, какую запирают на собаку, когда уходят. Она достаточно большая, чтобы сесть, но не вытянуть ноги. Комната с высокими арочными потолками, настолько высокими, что под ними можно было бы устроить второе помещение. Люстры горят тускло, как свечи, слабо освещая стены из красного дерева и паркетный пол. Я думала, меня бросят в подземелье, в камеру пыток. Но это похоже на кабинет, на место для джентльменов.
В центре комнаты — металлический стол с инструментами: скальпелями, иглами, бинтами. Пульс под кожей начинает неровный танец. Что они собираются со мной сделать? Я опускаю взгляд на колени и вижу белое хлопковое платье. Такое же, как в лечебнице, но мягче, качественнее.
Не могу поверить, что только вырвалась из лечебницы — и снова в заточении. И я даже не знаю, где нахожусь. В комнате
Я обхватываю себя руками и вздрагиваю от рывка. К внутренней стороне локтя прикреплена тонкая прозрачная трубка, соединенная с иглой, воткнутой в кожу. Пытаюсь выдернуть ее, но через меня проходит разряд, поднимается по руке, к плечу, растекаясь паутиной в шею.
Раздается хлопок, как от удара кнутом, и я вскрикиваю, откидываясь на прутья клетки. Осматриваюсь снова, лихорадочно, вглядываясь в тени в поисках движения. Я одна? В воздухе густой аромат бергамота и амбры с едким оттенком сигаретного дыма. Окна на стенах заморожены решетками. На каждом — плотные коричневые шторы. Вельветовые гобелены, книжные полки, стеклянные шкафы с бутылями — возможно, для химика или лекаря.
Я начинаю немного расслабляться, но тут замечаю едва уловимое движение в темном углу комнаты, легкий сдвиг, будто кто-то переложил ногу.
— Ну как, устраиваешься?
Я дергаюсь назад и вверх, ударяясь головой о клетку. Кто-то все это время наблюдал за мной? Я хватаюсь за прутья и уставиваюсь в темный угол. Там, словно в кресле, вне мерцающего света бра и люстры, сидит человек — вижу только его колени.
— Родильные бедра у тебя вживую пышнее, чем я предполагал. — Его голос скользкий, как у водяного щитомордника, с легкой шепелявостью, когда зубы касаются нижней губы. Персональное замечание оставляет меня оцепеневшей, а прутья клетки впиваются в спину. — Лично я всегда ненавидел этот изможденный вид наших женщин. Странно, как люди могут считать привлекательным, когда женская кожа обтягивает кости. Может, выкопаем мертвецов из могил и выставим их в витринах бутиков? Они же все — одна кость, верно?
Я сказала, что его голос скользкий? Имела в виду — противный.
Он вздыхает. Тонкое облачко дыма выплывает в воздух.
— Нет, все это… — Длинный, узловатый палец колышется, будто направленная на меня палочка. — …дополнительная мягкость вокруг груди и бедер — вот что достойно восхищения. Эта сочная упругость — как укусить спелый персик, согласна?
По тону голоса я заключаю, что ему лет тридцать пять — сорок. Может, чуть меньше. Узловатые колени и пальцы заставляют представлять высокого, тощего мужчину. С острым носом и скулами-лезвиями. Его лицо все еще скрыто.
— Ты привыкла игнорировать начальство, когда тебе задают простой вопрос? Или ты из тех глухонемых девиц?
В его тоне — лезвие. Раздраженный укол.
— Глухонемая, — отвечаю я. Терпение и сарказм берут верх.
— Понятно. — В его словах сквозит снисходительная ухмылка. — Возможно, со временем ты найдешь мою беседу весьма стимулирующей. Это определенно станет ярким моментом твоего дня.
Страх, вспыхивающий во мне, почти осязаем, когда я смотрю на свои потные ладони. Если его мерзкий голос когда-нибудь станет лучшим моментом моего дня — мне конец. Печально, но с первой фразы я не услышала в его словах ни капли лжи.