Мастер и марионетка
Шрифт:
— Мокрая кошка? — ворчу я, поворачиваясь к нему. — У тебя талант радовать женщин.
Он усмехается.
— Как ты?
— Как мокрая кошка.
Грубый смех в его груди. Но он хмурится, пристально глядя на меня.
— Я говорил, что не хочу этого.
— Но я справилась. Я выжила.
Его челюсть сжимается, и он прекрасен. Левая часть лица подсвечена тусклым светом свечи. Большая рука медленно расчёсывает мои волосы.
— Фокус со священником сработал. Он привёл ко мне Иуду.
—
— С ним был Сьюзиас, так что он не мог говорить открыто. Это была пустая трата времени. За ним следят, потому что подозревают, что он помог нам сбежать — пропал его ключ. — Я тру глаза и стону. — Не думаю, что смогу вытянуть из него правду.
Нам придётся оставаться здесь месяцами… И я не готова к этому. Не после сегодняшнего.
— Он что-то сказал?
— Ну, да, но…
Дессин перестаёт гладить мои волосы.
— Повтори его слова. Как можно точнее.
Я вздыхаю, потягиваюсь под одеялами.
— Он говорил о пропаже своего ключа. О расследовании, потому что мы украли его для побега. Вроде всё.
Но Дессин не удовлетворён.
— Как он ушёл? Попробуй вспомнить точнее.
— Ничего важного… — Но стоп. Что-то было. Я закрываю глаза, вспоминая его уход.
— Перед тем как уйти, он сказал: «Через шесть месяцев ты, возможно, поймёшь тяжесть своих действий. Может, тогда ты последуешь за барабанами жизни и обнажишь свою гордость».
Дессин отводит взгляд, повторяя слова про себя, пока вдруг не вскакивает, смотря на меня с внезапным возбуждением. Я стону, приподнимаюсь на локтях.
— Что?
— «Последовать за барабанами жизни и обнажить свою гордость», — повторяет он. — Это не так. Должно быть: «последовать за барабанами смерти и обнажить свою честь».
— Я не понимаю! — Ему стоит объяснять свои мысли вслух.
— Это цитата из войны в Алкадоне четыреста лет назад. Одно из самых разрушительных событий в истории. Они победили соседнюю страну, но потеряли треть населения, потом был голод, чума, коррупция…
Я молча смотрю на него.
— Иуда намеренно изменил слова, зная, что я замечу. Но зачем?
— Ты теряешь меня.
— Подожди… — Он останавливается. — Он сказал «шесть месяцев»? Точно?
Я киваю.
Его глаза расширяются.
— Это предупреждение. Через шесть месяцев будет новая война. Возможно, такая же разрушительная.
— Но откуда он знает?
Дессин молчит.
— Нам нужно больше информации. Сможешь ты вызвать его снова?
Я закатываю глаза, скуля при мысли о продолжении этого спектакля. Игры для садистов, как марионетка в цирке для безумных.
— Да.
— Я не заставлю тебя. Мы можем уйти по твоему слову. — Он замолкает, губы сжаты, ярость вспыхивает в нём. — Или по моему, если я снова увижу, как ты через это проходишь.
—
Он хватает её, рассматривает, словно впервые видит.
— Ты так холодна, Скайленна.
И целует мои пальцы один за другим, затем костяшки, ладонь, запястье. Я мурлычу от удовольствия, но он вдруг останавливается, встречая мой взгляд.
И без предупреждения… Он стремителен, как молния.
Его губы на моих, язык скользит внутрь, заполняя рот, я чувствую его вкус, его дыхание. Он пахнет кедром и сандалом, и я вдыхаю этот дикий, сладкий аромат.
Жар разливается между ног. Его язык, наглый и властный, заставляет тело дрожать от желания. Оно помнит, как его рот ласкал меня. Как он закинул мои ноги на плечи. Оно жаждет его, как новый наркотик, которого лишь попробовало.
— Скайленна… — Он прерывает поцелуй, тяжело дыша. — Я не должен этого делать.
Я издаю жалобный стон.
— Ты прошла через ад сегодня. Я не могу…
— Отведи меня в свою комнату. Я не хочу быть здесь. Не в этой кровати.
Я хочу быть в его кровати.
В тринадцатой комнате.
23. — Ты будешь ждать меня?
— Пока не поседею
Он теряет дар речи, кивает, а затем подхватывает меня на руки, укутав в два одеяла. Для него я невесома. Маленький мешочек с перьями. Потому что одной рукой он держит меня, а другой открывает дверь. Когда мы выходим в коридор, я крепче обвиваю его шею, дыхание застревает в горле, когда я опускаю взгляд на охранника.
Он...спит. Запрокинул голову к стене, рот открыт. Или нет?
— Я подсыпал ему в флягу, — бормочет Дессин.
Я хихикаю.
— Эффективно.
Он закрывает за нами тринадцатую дверь, медленно, стараясь не оставить эха, которое разнесется по стенам. И вот меня уже бережно опускают на его кровать, так осторожно, что я смотрю на него в шоке. Будто боится сломать. Со мной он куда нежнее, чем я когда-либо видела его с кем-либо еще.
От этого мое сердце превращается в пластилин.
Дессин встает перед той стороной моего лица, что лежит на подушке.
— Подними голову.
Я дважды моргаю.
— Хорошо. — Напрягаю шею, приподнимаюсь, пока он швыряет подушку на пол и садится так, что теперь его колени становятся моей подушкой. Он осторожно укладывает меня, расчесывая длинные волосы, чтобы они рассыпались по его ногам.
Я сдерживаю дрожь. Его руки — источник мурашек, которые слепо бегут по моей нервной системе. Блаженство. Рай.
— Здесь будут синяки от ремней, — говорит Дессин, легонько касаясь пальцем моей шеи, того места, где меня удерживали под водой.