Мастер архивов. Том 2
Шрифт:
Кто-то просыпается, а кто-то, такой как я, видимо уже уснет навсегда. Инородная сила, которую я поглотил, чтобы спасти моих спутников, убивала теперь меня, не давая даже пошевелить пальцем.
— Вставай, парень! — раздалось откуда-то сбоку.
Я попытался повернуть голову, но сил не было. Только краем глаза увидел коренастую фигуру, бегущую ко мне, перепрыгивая через трещины в земле.
Петрович!
Он подлетел, схватил меня под мышки, рванул вверх. Рванул крепко, не смотря на свои преклонные
— Да поднимайся же, твою в коромысло! — заорал он, подхватывая меня удобнее. — Не здесь! Не здесь тебе помирать!
Я попытался помочь, но ноги не слушались. Они волочились по земле, как чужие, пока Петрович тащил меня наверх, к выходу.
— Как… — только и смог выдохнуть я.
— Рудольфовна прибежала. Все рассказала. Я на мотоцикл запрыгнул — и сюда. Сейчас вытащим…
— Мотоцикл! — выдохнул я, не веря собственному счастью.
— Сейчас дойдем, — сказал староста. — Ближе нельзя было поставить — раздавит технику к чертям. Терпи!
Мы вышли на улицу. Как же я был рад вновь увидеть этот хмурый пейзаж! Усадьба по-прежнему стояла, но сейчас выглядела еще более ужаснее — все колоны повалены, центральная стена перекошена, по ней ползет огромная трещина.
Петрович дотащил меня до старого «Урала», стоявшего метрах в пятидесяти от усадьбы, и буквально зашвырнул в коляску. Я мешком свалился на сиденье, ударившись головой о борт.
Старик прыгнул в седло, врубил передачу. Цокнул кикстартер. Мотоцикл взревел и рванул с места так, что я едва не вылетел обратно.
— Держись! — крикнул староста, вкручивая ручку газа до упора.
Сзади грохнуло. Я обернулся — крыша усадьбы оседала, поднимая тучи пыли. А из этой пыли, из самого центра, пробивался багровый свет. Два красных огня — уже знакомых, жутких.
— Не смотри! — заорал Петрович. — Не смотри туда! Проклятое место!
Я отвернулся. Мотоцикл прыгал по кочкам, подскакивал на корнях, но Петрович вёл его с какой-то звериной уверенностью, объезжая ямы и валуны на скорости, с которой нормальный человек разбился бы в первую же минуту.
Лес замелькал чёрными полосами, ветки едва не отхлестали по лицу. Я вцепился в край коляски, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать.
— Не смей! — услышал я сквозь гул мотора. — Не смей отключаться, парень! Слышишь?!
Я слышал. И держался.
Деревня вынырнула из темноты неожиданно. Петрович не сбавил скорости — влетел на улицу, подпрыгнул на колдобине, едва не перевернулся, но выровнял. Остановился у избы Рудольфовны так резко, что мотоцикл занесло и бросило на бок.
Я вылетел из коляски и покатился по земле.
— Твою ж… — выдохнул Петрович, вскакивая и подбегая ко мне. — Живой?
— Вроде, — прохрипел я.
Дверь избы распахнулась. На пороге стояла Рудольфовна — бледная, но уже трезвая, с полотенцем
— Заносите! — крикнула она. — Живо!
Петрович подхватил меня, взвалил на плечо и потащил в избу. Я успел заметить краем глаза Катю, бросившуюся ко мне, и Арчи, сидящего на крыльце с совершенно обезумевшим видом.
— Живой! — выдохнула Катя. — Боже, живой!
— Потом обниматься будете! — рявкнула Рудольфовна. — На лавку его!
Меня уложили. Старуха склонилась, разрывая на мне куртку, осматривая раны.
— Чёрная магия, — прошептала она. — Весь ею пропитан. Как он вообще жив остался?
— Помогите ему! — Катя схватила Рудольфовну за руку, вцепилась мёртвой хваткой. — Вы же можете! Вы же… ведьма! Сделайте что-нибудь!
— Ведьма?! — старуха рассмеялась. Потом высвободила руку, но не оттолкнула. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Ладно, попробую помочь, — сказала она тихо. — Но не знаю, удасться ли. То, что в нём — не болезнь. Не проклятие. Это — часть его самого теперь.
Она ушла в свою комнату, загремела там чем-то. Вернулась с узлом, развернула на столе. Свечи, пучки трав, нож с чёрной рукоятью, и — кусок мела, жёлтого, похожего на воск.
— Разденьте его до пояса, — приказала она Кате. — И на пол переложите. Если стоять не может — посадите, прислоните к стене. Петрович, чего встал? Помоги!
Катя и староста подхватили меня, приподняли. Я попытался помочь, но руки висели плетьми. Девушка прислонила меня спиной к холодной печи, стянула куртку, сняла рубаху.
Рудольфовна уже чертила вокруг меня круг. Мел ложился ровно, уверенно — старуха явно делала это не впервые. Символы, которые она выводила на полу, были мне смутно знакомы. Кажется, я такие уже видел — в книгах того колдуна в его подземной библиотеке.
— Сиди смирно, — сказала она, зажигая свечи по углам круга. — И не бойся. Что бы ни происходило — не выходи из круга.
Я сипло рассмеялся — выходить из круга? Да даже при большой желании я бы не прополз и сантиметра.
Старуха встала напротив меня, подняла руки с ножом и пучком трав. Начала говорить.
Голос у неё изменился — стал глубже, ниже, в нём появились вибрации, от которых у меня заныли зубы. Слова были незнакомые — не русские, не церковнославянские, вообще ни на что не похожие.
У дверей стоял Петрович, прислонившись к косяку, курил. Руки не дрожали. Лицо — обычное, будничное, будто он не из-под развалин только что вытащил полумёртвого парня, а пришёл на посиделки.
— Петрович, — окликнула его Рудольфовна, вытирая пот со лба. — Подойди. Поджечь надо.
Она протянула ему пучок сухой травы. Староста переложил папиросу в левую руку, правой взял траву, чиркнул зажигалкой. Сухие стебли вспыхнули ровным, бездымным пламенем.