Мастер архивов. Том 2

Карелин Сергей Витальевич

— Ешьте, — сказала она, ставя перед нами миски и ломти чёрного хлеба. — Потом говорить будем.

Катя взяла ложку, но прежде чем начать есть, осторожно спросила:

— А вы? С нами не будете?

— Я уже вечером не ем, — коротко ответила старуха, усаживаясь на лавку у печи. — Желудок не тот. Да и привычка с детства — после заката только чай.

Рудольфовна отхлебнула из стакана. Судя по скривившемуся лицу это был совсем не чай, а что-то крепче. Пахло спиртом.

Я отхлебнул щей. Горячие, наваристые,

с крупными кусками мяса — после целого дня в подземелье это казалось пищей богов. Катя ела молча, только ложка звенела о край миски.

— Вы спрашивали, где люди, — заговорила Рудольфовна, глядя куда-то в сторону, на тёмное окно, за которым сгущалась ночь. — Так я отвечу. Почти все из деревни уехали. Кто в город, кто в районный центр, кто куда. Молодёжь, как только подрастает — сразу драпает отсюда. И правильно делают.

— А те, кто остался? — спросил я, прожевав.

— Старики в основном, — вздохнула она. — Вроде меня. Которые всю жизнь тут прожили и помирать тут собрались. Ведут затворнический образ жизни. Друг с другом почти не общаются, сидят по своим избам. Никому не открывают. Встают с рассветом, ложатся с первыми сумерками. Поэтому света в окнах и нет. Спят уже все.

— А собаки? — вмешалась Катя. — Почему не лают? Мы за весь день ни одной не видели.

Рудольфовна помолчала, пожевала сухими губами. Потом вновь отхлебнула из кружки, закашлялась.

— Собак тоже нет. Перевелись. Лет десять назад как последняя умерла, новых никто не заводит. Бесполезное это дело — собаку в деревне держать, когда кормить нечем да и… — Она запнулась, будто не решаясь продолжать.

— Что? — насторожился я.

— Да ничего. — Она махнула рукой. — Просто не любят тут собак. Место такое.

Я вспомнил вой из леса.

— Собаки бы тут не помешали, — тихо произнёс я. — Для защиты.

Старуха не ответила. Вместо этого она поднялась, подошла к окну, отдёрнула край занавески, вглядываясь в темноту. Стояла так долго, неподвижно, будто прислушивалась к чему-то, что мы не могли слышать. Потом подошла к печке, достала оттуда бутыль с мутной жидкостью, плеснула себе в кружку. Отпила.

— Ночь наступила, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Теперь главное — сидеть тихо. Свечу погасить надо.

— Зачем? — спросил я, но она уже задула свечу.

Изба погрузилась во тьму. Только слабый, красноватый отблеск от углей в печи освещал лица.

— Те, кто в лесу, — прошептала Рудольфовна. Голос у нее уже заплетался, было видно, что старуха опьянела. — Они на свет идут. На любой. Свечу увидят — придут. Так что сидите тихо. И слушайте.

Катя незаметно подала знак — щелкнула пальцами по горлу, показывая, что старуха изрядно уже набралась и несет околесицу. Я кивнул, пожал плечами.

Где-то вдали раздался вой.

— Не выйдут, — сказала Рудольфовна, и в голосе её прозвучала странная уверенность. — Пока мы

тихо сидим — не выйдут. У них уговор с этим местом. Старый уговор.

— Какой еще уговор? — спросила Катя, явно раздраженная бредовыми историями пьяной хозяйки.

Старуха помолчала, глядя в темноту. Одним залпом допила содержимое кружки. Громко икнула.

— Барина нашего, Григория Львовича. Он договорился с теми, кто приходит ночью. Они сторожат его покой, а он… он даёт им то, что им нужно.

— И что им нужно? — не удержался я.

— Кровь, — просто сказала Рудольфовна. — Жизненную силу. Всё, что движется и дышит. Поэтому никого и нет. Поэтому собаки перевелись. Поэтому старики сидят по домам и не выходят. Потому что те, кто выходит… они не возвращаются.

Старуху уже несло. Она вдруг рассхохоталась, а потом и вовсе начала петь песни. Я кивнул Кате и мы тихонько пошли по своим комнатам. Но дойти не успели.

За окном, сквозь нарастающий вой, вдруг пробился другой звук — резкий, трескучий, такой неожиданный в этой мёртвой тишине, что мы все вздрогнули.

Мотоцикл.

Рудольфовна метнулась к окну, отдёрнула занавеску. В темноте заметался луч фары, подпрыгивая на ухабах, приближаясь к избе.

— Петрович, — выдохнула она и, к моему удивлению, в голосе её послышалось облегчение. — Живой, окаянный.

Я выглянул в окно. Мотоцикл с коляской, тот самый, на котором увозили Степана, лихо затормозил у калитки. Фара погасла, и в темноте замаячила коренастая фигура старосты.

— Открывай! — донёсся его приглушённый голос. — Свои!

Рудольфовна отодвинула засов. Петрович ввалился в сени, отряхиваясь от ночной сырости, и первым делом перекрестился на красный угол, где тускло мерцала лампадка перед иконой.

— Ну и ночка, — выдохнул он, скидывая телогрейку. — Там эти… воют. Всю дорогу выли, за мной по пятам шли. Еле оторвался.

— Степана довёз? — спросил я, поднимаясь из-за стола.

— Довёз, — Петрович кивнул, тяжело дыша. — В районную больницу определил. Там врач посмотрел, сказал — жить будет. Раны не смертельные, главное — заражения нет. Но день еще продержат, зашить надо бедолагу.

— А машина? Наша, которая застряла? Видели ее?

— Видел. Пока там и стоит, — махнул рукой староста. — Утром надо будет трактор искать, вытаскивать.

Он плюхнулся на лавку, и только тут я заметил, как он бледен. Руки дрожали, когда он доставал папиросу.

— Владимир Петрович, — я присел рядом. — А вы в полиции звонили? Сообщили о случившемся?

Староста замялся. Чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянулся.

— Звонил, — наконец сказал он, выпуская дым к потолку. — Как Степана в больницу определил, сразу участковому позвонил. Мишке Жердю. Объяснил всё — и про нападение, и про то, что вы тут с описью работаете, и про то, что место неспокойное.