Мастер Алгоритмов. ver. 0.3

Петровский Виктор Эдуардович

Василиса покачала головой.

— Да как ты вообще собираешься «брать» таких людей?!

Я исподлобья посмотрел ей в глаза. Не отводя взгляда, сделал медленный глоток. Поставил кружку.

— За яйца, — веско, спокойно заявил я.

Василиса открыла рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла. Снова покачала головой. Я так и читал на ее лице: «Ну что за бестолочь? Неужели своей жизни не жалко?»

Жалко, конечно. Я все ж таки не камикадзе, чтобы снова возжелать помереть, едва воскреснув, и ценил этот второй шанс.

Но

вместе с тем… В этой жизни меня привлекала магия. Приключения. Возможность сделать мир лучше своими руками, видеть результат здесь и сейчас, а не в квартальном отчете. Ни одно из этих явлений невозможно без риска. А без них смысла я уже не видел. Подсел, так сказать, на иглу острых ощущений, и слезать не собирался.

— Ладно, хватит обо мне, — сказал я, переводя разговор в иное русло. — Давай лучше ты мне одну вещь расскажи, о какой давно хотел спросить, да все оказии не выпадало. Что ты вообще забыла в Каменограде, Василиса? С твоим-то талантом и дипломом.

Василиса криво усмехнулась, отставляя кружку.

— А что, разве на местную не похожа? Лицо у меня недостаточно грустное?

Я прищурился, будто всматриваясь в черты ее лица, подсвеченные настольной лампой.

— Не, дело не в количестве. В качестве. У каменоградцев грусть, понимаешь, своеобразная. Она такая… Фундаментальная. Как наши дороги весной. В ней читается смирение с тем, что завод встал, горячую воду отключили, а автобус ушел пять минут назад и следующий будет только в следующей жизни. Это грусть людей, которые привыкли, что ничего не меняется, и что так и должно быть.

Я сделал паузу, подбирая слова.

— А у тебя взгляд другой. Ты будто не на своем месте находишься. Как дорогая ваза, которую используют для хранения гвоздей в гараже. Как будто бы кто-то с тобой не по совести поступил, и ты тут в ссылке, но все равно, стиснув зубы, делаешь свою работу. И в этой работе находишь единственную отдушину, чтобы не завыть от обиды.

Улыбка сползла с ее лица. Василиса опустила взгляд в кружку с темной жидкостью.

— Ты пугающе проницателен для человека, который еще недавно не мог отличить накладную от докладной, — тихо произнесла она. — Да. Ссылка. Ты прав.

Она помолчала, крутя кружку в руках.

— Мой отец, князь Острожский… Он человек старой закалки. Домострой, традиции, «женщина должна украшать гостиную». Он нашел мне партию. Выгодную, с его точки зрения. Слияние капиталов, укрепление влияния, все дела. Жених — идиот, зато с родословной.

— А ты, стало быть, не оценила перспективу стать украшением чужой гостиной?

— Я сказала: «Хрен вам, папенька, я хочу наукой заниматься».

Я хмыкнул. Представил эту сцену. Острожская, молодая, гордая, против старого упертого князя. Искры, наверное, летели такие, что впору пожарных вызывать.

— Что, так и сказала?

— Не дословно, но суть такова.

— Одобряю, — я почтительно кивнул, отсалютовав кружкой с цикорием.

—

Ну и вот, — продолжила она, пожав плечами. — Батенька решил преподать урок. В наказание мне, а заодно и в назидание младшим сестрам, чтоб неповадно было. Сплавил меня в, цитирую, «бесперспективную дыру», чтобы я хлебнула реальной жизни, разочаровалась в своих амбициях и приползла обратно проситься замуж.

— И как успехи у папеньки? — поинтересовался я.

— Как видишь, — она обвела рукой мой кабинет. — Хлебаю. Но ползти обратно не собираюсь. Скорее сдохну здесь от тоски, чем признаю его правоту.

Я посмотрел на нее с новым уважением. Характер. Стержень. Неудивительно, что она так вцепилась в наши проекты. Для нее это был не просто шанс проявить себя, это был способ показать средний палец всей своей родне и устоям. «Смотрите, я могу. Я стою чего-то сама по себе, без вашей фамилии и брачных контрактов».

— Не вешать нос, гардемарины, — сказал я бодро. — Мы в Каменограде ненадолго, и ты, я думаю, это чувствуешь.

Она скептически выгнула бровь.

— Это ты ненадолго, Волконский. У тебя теперь титул, слава, «Циклон». Тебя, глядишь, и в столицу заберут на повышение. А я здесь так и останусь, пока отец не сменит гнев на милость. Или пока не состарюсь.

— Да хрена лысого, — отрезал я. — Мы — команда. Без вас бы никакого чуда не получилось, я сам по себе только идеи придумываю, а идеям без реализации грош цена в базарный день. Так что и дальше наверх ползем вместе. Я своих не бросаю.

— В губернию метишь? — спросила она с легким недоверием.

— Ага. А там и в столицу.

Василиса покачала головой, но в глазах мелькнул интерес.

— Вот это амбиции у тебя.

— А без них я так и остался бы никем. Младшим советником, перекладывающим бумажки, — я встал и подошел к окну. За стеклом горели огни города, который мы пытались спасти. — Система ведь не только в Каменограде прогнила. Наши все телодвижения тут — капля в море. Мы будто латаем одну единственную дыру в днище тонущего корабля — из тысяч! И даже не самую крупную. Если даже все сделаем идеально, так, что будто и не было никакой дыры — корабль тонуть не перестанет. А спасти его по-настоящему можно только из столицы.

— Думаешь, нам позволят? — тихо спросила она. — Там, наверху, акулы позубастее Гаврилова. Будут сидеть сложа руки и смотреть, как мы ломаем их кормушки?

Я повернулся к ней.

— Нет. Не будут. Они будут кусаться, ставить подножки, стрелять. Но у нас же тоже руки есть. Вот мы их этими руками и возьмем…

— Что, тоже за… Ну… — она запнулась, не решаясь повторить мою давешнюю фразу, и слегка покраснела.

Я рассмеялся.

— Посмотрим по обстоятельствам. Может, за них, а может, и вовсе за горло. Зависит от их поведения. Так что не унывай давай. У нас впереди большая драка, и мне нужен твой светлый ум, а не каменоградская тоска.