Марипоса

Аксельсон Лекси

Разве любовь не должна быть другой?

Разве не в том её смысл — подталкивать друг друга, пока мы оба не станем лучшими версиями себя?

— Я понимаю сторону Адама. Любить военных непросто. Когда я влюбилась в Грэма, я не осознавала, насколько трудно это будет. Я так сильно по нему скучала, что чувствовала, будто медленно умираю каждый день, пока он был на войне. — Её голос затихает, и она крепче прижимает к себе плюшевого мишку.

— Правда? Тогда, если ты испытывала к нему такие сильные чувства, почему выбрала дедушку Рамона? — спрашиваю, взмахивая вилкой.

—

Когда мы дойдем до конца писем, я расскажу тебе почему. Но дам маленькую подсказку.

— Да! Скажи мне! — я поджимаю губы, смакуя сладкий ванильный вкус на языке.

— Между нами была небольшая разница в возрасте. Он был старше меня. Мне было девятнадцать — ему двадцать восемь. Никто не одобрял наших отношений, — она расстроенно фыркает.

— О, бабушка, кого волнует, что думают люди?

— Да, я знаю, но в то время у меня не было ничьей поддержки или одобрения. Даже от моих родителей или братьев и сестер. Я долго не могла рассказать друзьям, потому что знала, что они скажут, что я слишком молода для него. Это был тайный роман. — Она закрывает глаза на мгновение и делает медленный вдох, будто испытывает боль. Её капельница почти пуста.

Тайный, запретный роман.

Красивое, покрытое шрамами, суровое лицо Кейда всплывает у меня в голове.

Вспышки воспоминаний с пляжа: его руки, тяжелое тело надо мной. Как я каждую секунду наслаждалась возможностью провести руками по его твердым мускулам и татуировкам…

— Так скажи мне, почему ты улыбаешься? Это улыбка влюбленного человека.

Я чуть не давлюсь едой, когда вижу, как она поднимает и опускает свои серебристые брови.

— Abuelita! — выдавливаю, кашляя.

— Скажи, кто это. Ты уже нашла кого-то другого, да?

— Нет! — отвечаю, но высокий тон кричит об обратном.

— Или рассказывай, или будем читать письма. Выбор за тобой.

Рот раскрывается.

— Правда, abuelita?

Она кивает, и слабая улыбка тянет уголки её рта.

— Ладно, ладно. — Я встаю со стула и тянусь к шкатулке, стоящей на тумбочке рядом с больничной кроватью. Как только я открываю её, в комнату входит медбрат в светло-голубой форме и вводит что-то в её капельницу.

— Как десерт, миссис Айла? — Он выбрасывает использованный шприц в специальный контейнер для утилизации.

— О, вкусно, — отвечает она, указывая на поднос, рядом с которым у простой белой стены стоит телефон. — Осталось немного, если хотите попробовать. — Она устраивается в кровати, запрокидывая голову на подушку.

— Не нужно, но спасибо, миссис Айла. — Он останавливается у двери, отбрасывает назад длинные светлые волосы и поворачивается к нам с теплой улыбкой. — Помните, нажмите кнопку, если что-то понадобится. — На прощанье машет рукой и исчезает в коридоре.

— Готова? — спрашиваю я, разворачивая сложенные листы.

— Si, mija. — Она снова закрывает глаза, устраивается поудобнее на подушке и крепко обнимает своего голубого мишку.

Дорогой Грэм,

Я не могу

слушать «We Belong Together», не думая о тебе. Каждый раз, когда эта песня играет в ресторане, она возвращает меня в ту ночь, когда ты остался до закрытия. И мы медленно танцевали под неё в пустой закусочной до полуночи. В ту ночь ты поцеловал меня впервые. Помнишь её? Потому что я помню каждую деталь. Как только песня закончилась, я посмотрела в твои сияющие глаза, и ты меня поцеловал, заставив почувствовать принцессой рядом с рыцарем в сияющих доспехах. Твои руки на моей талии, наши души, переплетенные на короткий миг, навсегда отпечатались в моих снах. Именно тогда я поняла, что Грэм Хантингс — не просто мужчина, с которым я разделила связь. Я поняла, что ты стоишь того, чтобы ждать.

С любовью,

Грейс

Я складываю письмо, и abuelita улыбается. Обычно, когда я заканчиваю читать, бабушка начинает рассказывать о тех событиях, но на этот раз что-то изменилось. Отблеск прошлого застывает в её глазах, пока она погружается в свои мысли.

— Бабушка? Всё в порядке? — Я осторожно кладу руку на её запястье, чтобы не задеть капельницу.

Она молчит, напряженно глядя на дверь. Выражение её лица меняется на тревожное и растерянное. Брови сдвигаются, когда она наклоняется вперед, пытаясь подняться.

— Он сейчас здесь? Грэм? Ты вернулся? — Она медленно выпрямляется и с трудом садится. Тянется за тростью, но в комнату врывается тот же самый медбрат с широко раскрытыми глазами.

— Что происходит? С ней всё в порядке? Пожалуйста, скажите, она в порядке? — тараторю я.

— Вайолет, думаю, Вам лучше выйти, — говорит он, успокаивая бабушку.

— Что за черт? Я не оставлю её в таком состоянии. — Я вскакиваю со стула и бросаюсь к другой стороне кровати. Круговыми движениями глажу её спину. Это первый раз, когда я вижу её в таком паническом состоянии.

Она думает, что ей снова девятнадцать?

— Мисс Айла, если согласны подождать, пока она успокоится, я могу поговорить с Вами снаружи и ввести в курс дела. Я не видел Вас здесь почти год. Кто-нибудь информировал Вас о её состоянии?

— Я была на учениях! Я никуда не уйду! Просто скажите, что делать, чтобы помочь! — Мой желудок сжимается, когда я перевожу взгляд с бабушки на медбрата, который пытается удержать её в постели, пока она принимает лекарство. Бабушка продолжает хаотично звать Грэма. Еще несколько секунд — и она станет агрессивной.

— Не думаю, что стоит обсуждать это при ней, — говорит он, стараясь её успокоить.

— Просто скажите! Что с ней происходит?

— Состояние Вашей бабушки резко ухудшилось. Ей осталось всего несколько месяцев, прежде чем мы переведем ее в хоспис или она скончается дома со своими близкими.

Пот холодными струйками проступает под одеждой, когда новость сбивает меня, будто поезд.

Она не может меня оставить. Только не сейчас. Пожалуйста, Боже, нет.

Я не могу потерять её. Она — буквально часть моей души.