Максим
Шрифт:
– Так вот он и хочет опубликовать. Сколько это будет стоить?
– В зависимости от тиража, от художественного оформления…
– Ну, по максимуму?
– По максимуму… для первого сигнального тиража… покажите, сколько там… мг… мг… Ну что же, тысяч в двадцать обойдется.
– Хорошо, - подросток вытащил из кейса две пачки. Вот. Давайте прямо сейчас все оформим. Ну, и еще там, правка, орфографические и грамматические ошибки… Найдете кого? Или сами?
– Когда редактор, уставившись на зеленеющие стодолларовыми купюрами пачки, молча кивнул, Максим добавил.
– Неизвестно, как они
Издатель, давно не получавший таких лихих личных гонораров, взвился и вскоре они заключили стандартный договор об опубликовании сборника стихов Евгения Покрова под псевдонимом Ежи Патрика. С учетом всех договоренностей и возраста заказчика, договор заверили у нотариуса.
– Я, безусловно, немедленно примусь за редакцию. Позвоните мне через недельку, - протянул визитку издатель. Думаю, через пару недель мы представим вашему товарищу макет, а там и…
– А можно без звонков и без представлений?
– Ну, если такое доверие…
– Да, такое. И через месяц- книжка в магазине, а гонорар - у автора.
– Нет, с гонораром надо будет подождать. Сделать хотя-бы видимость продаж…
– Он в этом ничего не понимает. А деньги ему нужны срочно. И смотрите, Ираклий Самедович шутить не любит - припугнул на всякий случай Максим редактора. Просто не до этого ему сейчас лично.
Знал ли подрядчик, не знал ли Ираклия, но понял, что спонсоры - ребята серьезные и шутить действительно не будут. В принципе, это снимало вопросы такой щедрости и возраста заказчика. Многие из них страдают меценатством. И для этой братии такие суммы - так себе, мелочь, которую можно поручить сопляку. Пока наберется опыта для более крупных дел. Ну что же, если стихи не блатные и не матерные, пусть эти деньги послужат искусству. Приняв такое решение, мужчина согласно закивал головой и уверил, что никаких шуток не будет и заказчик останется доволен. Более того, как они посмотрят, на то, чтобы оставшиеся вдруг суммы от издания пустить на раскрутку поэта?
– Это здорово!
– обрадовался Максим. Я обязательно передам это предложение. Я даже думаю, что удастся упросить еще добавить на эту раскрутку.
На том они и расстались, весьма довольные друг другом. Дальнейший путь нашего героя лежал в сторону детского дома, адрес которого он заранее узнал в справочном бюро. В трамвае разговор пенсионерок шел о том, что стало поспокойнее, что против щипачей- карманников изобрели какой- то "ренген", от которого у них отсыхают руки. Сразу нескольких ворюг так облучило. Почему-то именно в трамваях. Теперь другие перебрались орудовать троллейбусах и на рынках. Ну, еще в магазинах в часы пик. А в трамваях теперь ни-ни. Слушая эти новости, Максим тут же решил покататься на троллейбусах завтра утром до олимпиады, а если удастся - то и сегодня вечерком.
Детский дом занимал старинное тяжеловесное здание, угрюмо глядящее на узенькую улочку похожими на бойницы окнами трех этажей фасада. Внутри все было, нет, не грязно и не запущено. Просто убого. Как у человека, еще не деградировавшего от нищеты и тщательно ее скрывающего. Вспомнилась инспекция Бендера по дому собеса,
Мария Мироновна оказалась хрупкой и очень уставшей женщиной. Версию Максима она выслушала доброжелательно, но недоверчиво.
– Что же, мы рады любой помощи, особенно от бывших наших воспитанников. Знаете, я здесь работаю уже пятнадцать лет и это - первый случай… Как Вы говорите, его фамилия?
– Я не говорил фамилии. Он запретил. Не хочет, чтобы имя мелькало.
– Это, конечно, право каждого из нас. Хотя, чего здесь стыдиться? Хорошо. Передайте, что наш интернат с благодарностью примет любую помощь. Пускай переводят на отдел образования, а они…
– Мария Мироновна, а нельзя напрямую. Ну… зачем через какие-то отделы?
– Мне же потом объясняться, молодой человек. Вы не представляете, что такое отчетность… Ну да ладно… Не украли же… Наоборот. Хорошо, запишите наш расчетный счет…
– И еще, Мария Мироновна, он просил меня посмотреть, что да как, чтобы я рассказал.
– Что же он сам-то. Да и что смотреть-то. Ничего особенно не меняется, - тяжело вздохнула заведующая. Ну да ладно. Идемте, молодой человек…
– Ну вот. Вы все видели и можете рассказать нашему выпускнику.
– Дааа.
– Что, молодой человек, что-то не понравилось?
– с ноткой оскорбленного самолюбия поинтересовалась заведующая.
– Нет, почему- же…
– А ну-ка, давай начистоту, - перешла вдруг на "ты" Мария Мироновна. Чужой глаз, он лучше видит. Ну?
– Просто дом скорби какой- то, - вырвалось наконец у юноши, когда он вспоминал затравленные взгляды ребятни.
– Ну, тут ты неправ. У нас, скорее, реанимация. Ты думаешь, они по дому грустят? Ты извини…
– Максим.
– Ты, Максим, наверняка в хорошей семье живешь. С мамочкой- папочкой?
– Мамы нет. Давно. А отец - да, хороший.
– Извини. Я о другом. Большинство из этих деток - брошенные или отобранные. У пьяниц, которым эти дети не нужны. Они любят таких папу- маму и скучают по ним? Они их избивали, морили голодом, одевали в жуткие лохмотья. Да Маугли в мультике куда лучше досмотрен волчьей стаей, чем эти детишки. У нас плохое питание? Видела, поморщился. Дома они неделями не видели даже хлеба. Видел двух девчушек - близняток? Золотые такие, с бантиками? Когда приехали их отбирать, родители валялись пьяные. А девочки - голышом на земляном полу в крайнем истощении. Еще день - два…
– Так как вы допустили?
– крикнул, представивший эту жуткую картину, Максим.
– "Родители" - горько усмехнулась женщина. "Родительские права". Пока их не лишат… Да и кому они нужны, чужие дети? Поэтому, Макс, большинство из наших деток - израненные души. Понимаешь? До нас. Да, у каждого в глазах кричит боль. Но, поверь, не от того, что мы… У меня здесь никто, не для похвальбы, никто сироту не обидит и не обворует. И так, бедные. Не нищие, конечно…
– Вы говорите, у Вас. А есть, где обворовывают, обижают?