Мадам
Шрифт:
Алла ушла от меня, даже не потрудившись сообщить мне об этом. Мне позвонил клиент и между делом упомянул, что больше не будет обращаться ко мне, потому что женится на Алле.
Я вам говорила, что среди моих клиентов много мазохистов?
Глава двадцатая
Какие же они, мои клиенты?
Это обыватели, среднестатистические люди, о которых мы так часто говорим. Всех размеров и мастей, со всех ступеней социальной лестницы – весь спектр характеров и личностных качеств.
Но в основном все они одиноки.
У меня есть клиенты, да и, что
Раньше меня поражало до глубины души, что есть настолько одинокие мужчины и что они считают людей, продающих им различные услуги, своими друзьями. И когда им нужно с кем-нибудь поговорить, то некому позвонить, кроме как человеку, делающему деньги на их одиночестве. Вспоминается эпизод из сериала «Фрейзер», когда Нильс, только что расставшийся с Мэрис, мучительно решает (в сотый раз), рассказать или нет Дафне о своих чувствах. Итак, мы видим его сидящим у телефона в своей квартире.
– Итак, – говорит Нильс в трубку, – вы считаете, что мне нужно во всем ей признаться? Да, да, это понятно. Спасибо за совет.
Раздается звонок в дверь.
– Ой, мне пора, – извиняется Нильс. – Так, значит, подписка на год, и я возьму ваш будильник для путешественников.
Помню, я смотрела эту сцену с открытым ртом. Нильс точь-в-точь как мои клиенты, подумалось мне, они ведь просят у меня – человека, чье присутствие в их жизни обусловлено лишь интересами бизнеса, – совета и ждут, что я их пожалею и поддержу, если им это нужно, если они не могут принять какое-то решение сами.
Раньше это казалось мне трогательным, и давным-давно я даже смеялась над этими людьми.
А теперь… я больше им сочувствую… Далай-лама говорит, что подлинный путь к счастью лежит через сострадание. Жизнь доказывает его правоту, как и обычно. Возможно, я и сетовала, что меня не воспитали католичкой, но если бы сейчас я выбирала для себя веру, то выбрала бы буддизм. Подлинный путь кспасению лежит через сострадание. Сострадание – это когда ты понимаешь чувства другого человека и совершенно четко знаешь, что лишь благодаря неожиданному повороту судьбы твоя жизнь отличается от его жизни.
В шестидесятые на волне интереса к фольклору бытовала одна песенка, которую, как я помню, любила напевать моя мама, намыливая мои длинные спутанные рыжие волосы субботним вечером:
Вот лужа виски на полу, Споткнулся пьяный о порог, Но я скажу тебе, сынок: Не улыбайся, дорогой, Нам просто повезло чуть-чуть, Что там лежим не мы с тобой, Не ты, не я, не мы с тобой.Не уверена, понимала ли мама весь смысл этой песенки. Если она и сочувствовала кому-то, то не смела выразить это в открытую, в ее круге это было не принято, но меня эта шуточная песенка кое-чему научила. То, что мы с ними по разные стороны телефонной линии, еще не значит, что я лучше, умнее или круче,
Возможно, у них сейчас все в жизни вверх дном, но ведь у меня самой такое бывало, так разве кто-то из нас может заявить, что круче другого?
В конечном счете все мы одинаковые. Дорога к счастью проходит через сострадание – сегодня я в это верю и понимаю, что у каждого человека в любой момент может начаться черная полоса, но даже если мы и не рухнем вниз после взлета, мы все равно ничем не лучше остальных.
Я любовалась искусством востока в галерее на Ньюбери-стрит и вдруг, завернув за угол, увидела фарфоровую вазу эпохи Мин, на которую был направлен яркий свет, а в нос ударил сильный запах полироли. Какое-то смутное ощущение вертелось практически на кончике языка, но я не могла вспомнить… Ваза и полироль… И тут я все вспомнила.
Вспомнила, как стояла в коридоре нашего дома на Саут-Бэттери-стрит рядом со столом, вдыхая запах полироли. Наверное, домработница натирала в то утро мебель. Я вдыхала едкий запах и прислушивалась к бормотанию за дверью. Умирал мой папа.
Он умирал и просил привести меня. Да, это я уже вспомнила… Но было что-то еще. Я прищурилась, глядя на вазу… Что-то связанное с вазой…
Я стою в коридоре, все остальные уходят. Доктор все еще что-то вещает маме приглушенным обеспокоенным голосом, а за ними следуют двое мужчин в деловых костюмах. Взрослые, как обычно, не обращают на меня внимания.
Двери в спальню закрыты. Мне хочется зайти внутрь, словно я чувствую, что что-то происходит именно в этот момент, и при виде запертых дверей у меня сердце разрывается на части, меня словно кто-то подталкивает… Я делаю шаг, берусь за ручку… Она сделана из стекла… И в тот момент, когда я до нее дотрагиваюсь, раздается голос матери:
– Эбби, спускайся!
Я отдергиваю руку так быстро, словно обожглась.
– Иду, мама! – кричу я и не двигаюсь.
– Эбби, ты слышишь меня, детка? Спускайся немедленно!
Я стою в коридоре, замерев в нерешительности и не спуская глаз с двери. За ней мой папочка, и если я открою дверь, то он захочет меня видеть. Если я открою дверь, то мне не придется больше быть сильной, я смогу плакать и плакать без конца, а папа мне слова не скажет, потому что ему так же, как и мне, грустно от того, что он умирает и оставляет меня. Я просто знаю, что это так. Папе наплевать, что они не разрешили мне войти. Папа скажет…
– Эбигейл!
– Да, мамочка! – Я вздрагиваю и отворачиваюсь от двери в последний раз. На столе стоит ваза. Дорогая, нет, даже бесценная. Меня всегда учили, что вещи играют очень важную роль в нашей жизни.
Я поднимаю вазу и изо всех сил швыряю об пол.
Глава двадцать первая
Проработав почти десять лет «мадам», я начала задумываться о будущем. Ну, не о будущем мира, а о своем будущем.
Я пользовалась популярностью. Меня все знали. В «Бостон мэгазин» даже напечатали статью обо мне. Разумеется, не об Эбби. Эбби оставалась моим секретом. Статья была посвящена Персику и описывала меня как Персика.
Бармены в самых модных клубах знали меня по имени. Я много зарабатывала, была независима и счастлива. Ну, я хочу сказать, что должна была быть счастлива при такой жизни.