Любовь и верность
Шрифт:
– Да. – Мэри едва сдержала желание вынуть шпильку из своего пучка. Но ей не хотелось хвастаться. – То есть нет. Дверь не заперта, так что ключ тебе не нужен.
Дверь скрипнула на несмазанных петлях. Послеполуденное солнце так и лилось в комнату сквозь множество окон, отчего сверкающие поверхности сияли еще ярче. Сделав шаг вперед, Алек остановился.
– Только после тебя, – сказал он.
Мэри проскользнула в комнату Эдит мимо него. Беовульф вбежал туда следом за ней, прыгнул на кровать, покрутился вокруг
– Он по ней тоскует, – заметила Мэри.
– Да, и, похоже, он – единственный. Эдит была не из лучших хозяек. Но не буду говорить плохо о мертвых. Могу себе представить, что будут говорить обо мне, когда я умру. Да обо мне и сейчас достаточно говорят.
Мэри решила, что должна сделать что-то, чтобы восстановить его репутацию, однако никак не могла придумать, что именно. Как только он выносит, что его подозревают в убийстве?
Это так не похоже на нее – не иметь никаких идей. Но когда она стоит рядом с Алеком, весь ее здравый смысл куда-то улетучивается.
Алек ни разу не поднял глаз на портрет Эдит. Он сунул руки в карманы и весь как-то съежился – вид у него был такой, словно он разобьется на куски, если будет двигаться слишком быстро. В этой комнате такому крупному мужчине, как он, негде было даже присесть – стулья не выдержали бы его вес. А Беовульф, похоже, не был расположен делиться с кем-то кроватью.
– Может, родителям Эдит захочется забрать этот портрет? – спросила Мэри.
– Наверное…
Господи, неужели эта женщина была еще прекраснее? Сердце Мэри упало.
– Думаю, тебе нужно предложить им его.
– Возможно, ты права. – Он еще глубже сунул руки в карманы. Они едва ли на фут продвинулись в комнату. Мэри напомнила себе, что именно она предложила подняться сюда.
– Если только ты не хочешь сохранить его как воспоминание…
– Боже, нет! Я же говорил тебе, что несколько месяцев не заходил сюда. Неужели ты считаешь, что я стою тут, боготворя ее алтарь после того, что она сделала?
Алек был зол. Она зашла слишком далеко, однако Мэри всегда так поступала, когда считала себя правой в чем-то. А это, надо сказать, происходило слишком часто.
– Нет, конечно. Я вовсе не это имела в виду. А ее одежда и личные вещи? Наверное, ее мать могла бы помочь тебе разобраться с ними. Какие-то вещи можно было бы отдать на благотворительность. Ты мог бы открыть мемориальный фонд.
– Так ты и в шкафы заглянула?
– Алек, – тихо проговорила Мэри, – шкаф стоит открытым. – Обе его дверцы были широко распахнуты, словно Эдит искала там что-то и не нашла. Кажется, она любила белый цвет. Многие из ее шелков и атласов были разного оттенка белого – даже удивительно, сколько их существует.
– Мемориальный фонд, говоришь? А что, не такая уж и плохая идея, ее родителям может понравиться. Как ты понимаешь,
– Они считают… что ты?…
– Убил ее? – договорила Алек. – О да! Во всяком случае, они считают меня ответственным за ее смерть. Я не мог рассказать им про Бауэра, это разбило бы их сердца. Видишь ли, Эдит была их единственным ребенком. Их гордостью и радостью, когда их это устраивало.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Мэри.
– Мне кажется, им известно, что с ней были проблемы, но критиковать ее означает задавать вопросы и им самим. Как они вырастили ее такой? Думаю, им хотелось, чтобы ее мужем стал не просто скромный барон, однако согласиться на брак их заставило мое непомерное богатство и шотландское происхождение. Эдинбург отсюда недалеко, они часто приезжали к нам.
Мэри едва не улыбнулась. Да, конечно, «барон» звучит не так грандиозно, как «герцог», но если барон – это Алек Рейнберн, то кто может против этого возражать?
– Не надо было так рано выдавать ее замуж, – продолжал Алек. – Она не была готова к браку. И я не стал ей хорошим мужем.
Мэри положила руку ему на рукав.
– Прекрати об этом думать. – Ее щеки раскраснелись, а глаза она опустила на ковер. – Алек, я должна сделать тебе еще одно признание, и оно почти такое же плохое, как и первое. А может, еще хуже.
Алек вздохнул.
– Что еще? – спросил он. – Мне известно, кто ты, известно, что ты можешь взломать любой замок, чтобы войти куда угодно. Ты ограбила банк? Шантажировала клиента? У тебя есть муж, который сбежал куда-то и с которым ты никогда не спала? Ты будешь не первой. – Алек засмеялся невыразительным смехом.
– Я пообещала не лгать тебе. К тому же моя ложь была скорее случайной, чем намеренной.
– Не нужны мне эти иезуитские рассуждения, мисс Ивенсон. Я получил классическое образование. Скажем просто, что вы экономили правду. Да вы могли бы и сами быть уроженкой Шотландии Мы умеем себя ценить.
– Я не очень горжусь собой. – Мэри на миг задержала дыхание. – Я сегодня прочла бо€льшую часть дневника Эдит, пока ты не вернулся. Я… я прошу прощения.
Она ждала, что Алек осудит ее. Но он молчал, и Мэри, запинаясь, добавила:
– Прости меня, что я это говорю, но, похоже, Эдит была очень глупа и очень молода. Она толком не могла понять, о чем думает, потому что едва знала саму себя.
Алек заговорил, даже не повышая голоса, но Мэри все равно пробрала дрожь:
– Что еще вы сегодня сделали, мисс Ивенсон? Я оставил вас всего на час, и вы умудрились забраться в ящик моего письменного стола и в запертую комнату. Будет ли конец вашим вторжениям?
– Ты заплатил мне за то, чтобы я проникала повсюду! – заметила Мэри. – Да, именно это я и делаю. И люди обычно принимают мои предложения.