ЛЮБЛЮ
Шрифт:
не смотря на страшную духоту, Фёдора знобило. Появились мысли о
том, что так же, как не получилось работать, не удастся теперь и за-
снуть, но мысли оказались напрасными. Не прошло и минуты, как
ему, согревшемуся под одеялом, снились сны, а озноб, оставив его,
перебрался на молодой, росший под окном тополь, заставив бедное
деревце дрожать всеми своими листьями.
Фёдор, до армии и какое-то время после неё, работал на заводе,
в цеху, станочником. На
отец, дядя Пётр, Пацкань, Кирькс. Работал хорошо но, чувствовал, что
не на своём месте. От этого хуже работать не стал, но на сердце легла
грусть - печаль, перешедшая со временем в тоску.
В тот безотрадный период жизни искал себя, пробовал силы
там, где, как казалось, мог найти выход для не реализованной творче-
– 42 –
ской энергии. Поступал в театральные училища, проваливался, писал
слабые стихи, и через эти печальные опыты, пришёл, наконец, к сво-
ему, родному, полностью забравшему в полон, все силы души и тела,
делу – написанию прозы, к сочинительству. Поменял цех со станком
на перо с бумагой.
Когда уходил с завода, то все, начиная с начальника цеха и за-
канчивая уборщицей, подходили к нему и изливали душу. Рассказы-
вали о тех причинах, на их взгляд уважительных, из-за которых не
смогли в своё время начать «новую, светлую жизнь» и остались на
«постылой» работе».
Как оказалось, всем работа не нравилась и была для них хуже
горькой редьки. Уходя, Фёдор сказал, что поступает в артисты,
а иначе бы не отпустили. Это всеми понималось, как стремление к
большим деньгам, к славе, к радостям жизни. Сказать, что уходит в
сочинители, он не мог. Сочинялось тогда не очень. В последнее время
наметилось что-то, дающее уверенность, а тогда было одно лишь
смутное желание писать и надежда на чудо.
Когда Фёдор искал себя, работая в цеху по-настоящему, хорошо
работая. Многие его товарищи не искали себя и не работали, а только
жаловались на жизнь. Потом они же, лучшие из них, подходили и го-
ворили: «Тебе повезло, ты нашёл себя». Говорили так, будто искали
вместе, а нашёл только он.
Когда Фёдор проснулся, в комнате было светло, но брат ещё
спал, из чего он сделал вывод, что на дворе только утро и поспать
ему пришлось не более трёх часов. Вспомнились увиденные во сне
картины.
Снился диван, набитый деньгами. Пацкань, швырнувший в него
молоток. Телефонный звонок домой из чужой квартиры и чужой голос
в трубке, назвавший его товарищем майором, сказавший: «Я не вино-
ват, он сам застрелился».
А
ницей, по которой, сломя голову, он нёсся куда-то наверх. Чужая
дверь, но во сне отчего-то уже знакомая, страстная речь, мольбы, чуть
ли не слёзы у ног не знакомой ему женщины, одетой в домашний ха-
лат и старушечий деревенский платок.
– 43 –
Тщательно перебирая в уме, виденные во сне картины, Фёдор не
заметил, как в комнату вошла Полина Петровна, пришедшая будить
младшего сына.
– Максим, вставай. Слышишь? – Сказала она, стоя у самой двери.
– Просыпайся. Кому говорю… Десять раз будить не буду.
Максим продолжал спать и ни словом, ни жестом ей не отве-
тил. Ответил Фёдор, задетый нечуткостью, проявленной по отноше-
нию к нему.
– Подойти и молча разбудить, конечно, нельзя?
– Ну, ты же не спишь. Я вижу, глаза у тебя открыты. И, чтобы
не забыть, пока не уснул, иди Князькову звони, – вывернулась матуш-
ка, вспомнив о висящем на сыне обещании.
– Сама звони, – рассерженно проговорил Фёдор и забрался с го-
ловой под одеяло.
После этого произошло то, что всегда или почти всегда проис-
ходит в подобных случаях. Забыв о том, что она приходила будить
Максима, Полина Петровна полностью переключилась на Фёдора.
– Сама звонила, и не раз. Не слушают, – говорила она, зная, что
сын, спрятавшийся под одеялом, её слышит, – думала, может, голос
мужской на них подействует.
– Не подействует, – ответил Фёдор, выглянув на мгновение из
своего укрытия и снова спрятавшись.
Это Полину Петровну особенно задело. Не на шутку разгоряча-
ясь, она сказала:
– Если сейчас не пойдёшь звонить, то и есть не проси. Кормить
тебя больше не буду.
– Что? Почему кормить не будешь? – Испуганно спросил
проснувшийся Максим, до конца ещё не выбравшийся из сладкого
плена сна.
– Господи, за что мне эта мука, за какие грехи такие? – Медлен-
но, с чувством и расстановкой проговорила Полина Петровна и, выйдя
из комнаты, пошла на кухню.
Посмотрев на окно, затем на циферблат часов, которые забыл с ру-
ки снять перед сном, посидев на раскладушке с минуту, Максим встал,
поискал свою майку и, найдя её на клетке, забрал с собой в ванную, что-
бы, облившись холодной водой, надеть её на освежившееся тело.
– 44 –
Увидев свет и услышав тишину, воцарившуюся в комнате, на