ЛЮБЛЮ

Дьяченко Алексей Иванович

же, как когда-то Нина Георгиевна, поклонились, касаясь лбами пола.

– Да, что вы делаете? Встаньте! – Беспокойно заговорил Пашка,

напуганный происходящим.

Женщины показались ему настолько несчастными, так много

скорби было в них, что он заранее приготовился сделать всё, чего бы

они ни попросили: прыгать в трубадуровский колодец, отдать отцов-

ский крест, наконец, отдать даже и саму жизнь.

– Христа ради! Христа ради! – Не отрывая лбов

от пола, голоси-

ли женщины.

– 35 –

– Да, чего вам? Что нужно? – Спрашивал Пашка, совершенно

растерявшись. Не видя способов поднять нежданных гостей с колен и

сам готовый вместе с ними расплакаться.

В этот момент вошла Нина Георгиевна, оценила обстановку и

подняла женщин с колен.

– Помогите им, Павел Петрович, – сказала она голосом ему не-

знакомым, свободным от слёз, красивым и величавым. – Они, в своё

время, по глупости, по молодости, сделали операции. Страшные, не-

простительные, после которых ребёнок, который должен был бы ро-

диться, дышать и смеяться, не рождается, не смеётся и не дышит. Они

не первые и не последние из тех, кто поступал и поступает так. Все

мы люди и в грехах, как в шелках. Другие и не задумываются об этом

и уж конечно не помнят о подобных делах своих, а этим вот, с тех са-

мых пор, и нет покоя. Помогите же им, Павел Петрович. Верните по-

кой их заблудшим душам. Позвольте целовать свой крест во спасение!

Прослушав столь своеобразную рекомендацию, желание отдать

и пойти на всё, сменилось на неприязнь.

– Пусть в церковь идут, – сказал Пашка с сердцем, и закрывая

рукой грудь, в том месте, где висел крест, несколько мягче добавил. –

Я не священник, что бы крест у меня целовать.

– Им именно к вашему кресту приложиться хочется, – залепе-

тала Нина Георгиевна, меняя красоту и величие в своём голосе на зна-

комую ему дрожь. – Ведь вы же человеколюбец, Павел Петрович.

Знаю по себе. Мне помогли, так и их не оставьте. А в церковь они

сходят, помолятся. И вы, смилуйтесь, помогите им.

Она встала на колени и, сложив руки ладонями вместе, потряса-

ла ими в воздухе, как бы прося без слов.

Пашка, ничего не говоря, непроизвольно убрал руку, которой

закрывал крест на груди. Это расценили как знак дозволения.

С волнением и трепетом подходили женщины и касались жадными

губами висящего на пашкиной груди креста. И, тут же, поцеловав

крест, брали безвольную Пашкину руку и целовали её. Затем, вставая

на колени и кланяясь, касались губами ступней.

Позволив

пришедшим делать всё, что пришло им на ум, Пашка

очень скоро почувствовал себя обессиленным. Непомерно тяжёлый

груз, вдруг, свалился ему на плечи. Такая усталость овладела, что не

– 36 –

мог оставаться на ногах, сел на тахту и когда женщинам, на прощание

сказал: «до свидания», то не узнал своего голоса, так он стал протяжен

и слаб. И сами слова прощания еле родились и еле слетели с его вмиг

похолодевших, сухих губ.

«Конечно, бессонная ночь, – думал он. – Но, откуда такая уста-

лость? В таком состоянии нельзя засыпать. Если закрою глаза сейчас,

то непременно умру, как отец. Потому что нет сил даже раздеться, а

силы уходят. Если сейчас забудусь, то во время сна последние кончат-

ся и сил на то, чтобы проснуться и жить не останется».

Это было последнее, о чём Пашка подумал перед тем, как веки сме-

жились. Он заснул и увидел яркий, поражающий достоверностью, сон.

Приснилась широкая улица заброшенного села, будто сам он

стоит на заросшей бурьяном дороге, проходящей вдоль улицы и на

него, во всю прыть, во весь опор, несётся огромная белая лошадь.

Хвост и грива, развеваясь от бега, сливались и образовывали, несу-

щийся по воздуху, длинный и широкий шлейф.

Не добежав до Пашки каких-нибудь трёх шагов, лошадь исчез-

ла, а на её месте оказались те самые женщины, которые приходили

вместе с Ниной Георгиевной. Были они закутаны с головы до ног в

тот самый шлейф. И тут же, на Пашкиных глазах, шлейф, превратился

в пену. В обычную белую пену. Но, почему-то именно это превраще-

ние Пашку напугало. Наблюдая за пеной, он сразу почувствовал, что в

ней-то и заключается главная опасность и, глядя на несчастных, бес-

помощных женщин, закричал, не помня себя:

– Не стойте! Сбрасывайте её с себя! Руками сбрасывайте!

Но женщины его не понимали или не слышали. Виновато улы-

баясь, они дрожали и жались друг к дружке.

– Сбрасывайте, кому говорю! – Крикнул он, что было сил и, ки-

нувшись к ним, стал смахивать пену с их плеч, стараясь делать это как

можно быстрее.

Вдруг, повинуясь какому-то непонятному чувству, он оставил

женщин в покое и оглянулся. За его спиной стояли люди. Много людей.

Они стояли молча и неподвижно. Живые, но казалось, что вылеплены из

воска. Они не шевельнулись, когда он, обращаясь к ним, с прежней тре-