Ловкачи
Шрифт:
"Телеграфируй немедленно Огрызкову так: "Давно невесте все известно, сама хлопочет о разводе".
Следовала подпись опытного во всяких житейских делах Пузырева.
Прочитав эти простые слова, Хмуров сразу понял, что действительно лучшего ничего не придумать. Одно оставалось средство: бравировать. Только этим еще и возможно было обезоружить врагов. К тому же он понимал, что Огрызков уже никак врагом по отношению к нему не являлся. Напротив, он выказал себя товари щем, предупредив его об опасности.
Не долго думая и
Правда, дорогою Хмуровым овладело беспокойство, как бы, пожалуй, бравада, или, попросту, по-русски сказать, наглость, не зашла бы через край. Как бы Огрызков, успокоенный столь положительным ответом, сам не вздумал бы посетить Миркову вновь и заговорить о бракоразводном процессе.
Ему хотелось придумать средство к устранению подобной возможности, но — с другой стороны — он боялся изменить текст телеграммы, указанный опытным другом, и он вошел на станцию уже в состоянии значительного сомнения.
Он написал сперва на форменном синем бланке слово в слово то, что советовал ему Пузырев.
Прочитав эти строки, он решил, что в них слишком много недосказанного. Он разорвал написанное и стал обдумывать новый текст депеши, вполне согласный с ответом Пузырева, но и дополненный по отношению к вопросам, его беспокоящим.
И две, и три пробы показались ему неудачными, пока наконец он не додумался до вполне удовлетворившей его формы ответа:
"Москва, "Княжий двор", Огрызкову.
Давно невесте все известно. Сама обязала меня хранить тайну и сама хлопочет о моем разводе. Подробности письмом.
Хмуров"
Таким образом, Пузырев дал ему первый толчок, да и главнейшее указание, в каком именно тоне отвечать. Не надо было выказывать своего перепуга или своей сконфуженности, а требовалось прежде всего на смелый вызов ответить столь же смело. Остальное Хмуров придумал сам довольно удачно, быть может благодаря тому что у него было больше времени на обсуждение вопросу, нежели у почтеннейшего его советника.
В Москве же Сергей Сергеевич Огрызков с нетерпением ждал ответа.
Сообщенная ему Степаном Федоровичем Савеловым тайна о давнишнем законном браке Хмурова произвела на него огромное впечатление, и с наступлением вечера он уже начинал думать, что Иван Александрович ему совсем не ответит, а получив запрос, растеряется, струсит и, пожалуй, чего доброго, либо за границу удерет, либо, еще того хуже, совсем с лица земли сотрется.
В ожидании ответа он даже лишний час вечером в своих роскошных комнатах просидел и только в десятом часу попал в цирк Саламонского, где в этот модный субботний вечер собиралось все шикарное
Все огромное помещение цирка было переполнено сверху донизу. В первых рядах кресел и в ложах сидели давно знакомые лица, считающие долгом своим являться сюда каждую субботу аккуратно во время сезона. То были лица, встречаемые на каждом первом представлении, на конских состязаниях, на скачках. Если все они и незнакомы друг с другом, то все давно друг к другу пригляделись.
Представление было в самом разгаре, хотя и не окончилось еще первое отделение. Тысячи электрических лампочек ярко освещали арену и собравшуюся вокруг нее тысячную толпу.
Программа щеголяла лучшими номерами своего богатого и разнообразного репертуара, в котором особою приманкою на этот вечер служило личное участие в представлении самого директора цирка, А. Саламонского. Он должен был вывести дрессированных им на свободе многотысячных жеребцов, и любители конного спорта ожидали этого момента с нетерпением.
Все было особенно нарядно и торжественно. Начиная от ливрей служащих и кончая туалетами собравшихся.
Проходя в свое кресло первого ряда, Огрызков кланялся поминутно, так как большинство сидевших на его пути были с ним лично знакомы.
Савелов сидел с противоположной стороны. Они увидали друг друга, обменялись поклонами, но до антракта не вышли. Там наконец, в толпе, удалось Степану Федоровичу подойти к Огрызкову и спросить его:
— Ну что, ответ есть?
— Ничего еще нет, сейчас нарочно домой заезжал.
— Да он и не ответит.
— Во всяком случае, — предложил Огрызков, — нам надо будет завтра серьезно переговорить.
Они расстались на том, что Савелов снова завтра утром приедет в "Княжий двор".
Другие подходили к Огрызкову, спрашивали его, куда он намеревается ехать из цирка, звали его с собою, кто в "Эрмитаж" — ужинать, кто за город, в "Стрельну" или к "Яру", но он отказывался; озабоченность его относительно Хмурова не давала ему покоя. Прямо из цирка вернулся он к себе, но депеши все еще не было.
Он спросил себе чаю, потом разделся и лег с французскою книгою в руках. Но роман не занимал его и не был в силах отвлечь его мыслей от их главного направления. Он бросил книжку, задул свечи и попробовал заснуть.
Много ли, мало ли прошло времени, он бы не мог точно определить, но его вдруг разбудило настойчивое постукивание в коридорную дверь. Опомнившись со сна, он отпер дверь и быстро снова прыгнул в постель, под теплое одеяло. Нашарив спички на ночном столике, он зажег обе свечи и взял поданную телеграмму. Человек дал ему перо для расписки и с нею удалился. Тогда Огрызков в неимоверном волнении прочитал уже известный нам ответ. Но ему недостаточно было прочитать эти строки раз. Он повторил их, точно желая заучить наизусть. И потом в глазах у него еще долго стояли начертанные в ней карандашом слова: