Ловкачи
Шрифт:
Когда все было уложено, она все-таки не стерпела и спросила:
— Може, ясний пан тераз хоть сто рублев даст?
— Ничего не дам. Завтра.
И, сказав это, Хмуров взял футлярчик и ушел в другую комнату. Но и оттуда он слышал, как Леберлех продолжал ее уговаривать, причем неоднократно повторялись слова "затро", то есть завтра, и "як Бога кохам" — известная форма польской божбы.
Прошло минут пять; наступило затишье: и еврейка, и еврей замолкли, послышался только тяжелый ее вздох. Хмуров выжидал, что будет дальше? Вдруг
— Ми можем уже уходить?
— Конечно.
— Больше ничего не прикажете?
— Ничего.
— Благодарим вам.
— С Богом.
Опять кто-то тяжело вздохнул, и, наконец, оба они вышли.
Но Хмуров не подарил Бронче Сомжицкой приобретенных им сейчас вещей. Он спрятал их к себе в письменный стол до поры до времени и на другой день утром куда-то вышел из отеля пешком.
Леберлех уже стоял в швейцарской и залебезил, едва в конце широкого коридора показался ясновельможный его пан. Сперва он снял котелок и заулыбался, видимо готовый получить двести рублей; потом, когда заметил, что Хмуров намеревается пройти мимо без внимания, кинулся к нему за приказаниями; наконец, даже на площадь вышел с целью позвать ему извозчика, но и тут оказался некстати. Крайне удрученный такими неудачами, он долго стоял на подъезде и смотрел вслед удалявшемуся пешком должнику, пока тот не завернул за кондитерскую "Люрси" за угол.
Но через полчаса Хмуров вернулся и на этот раз прямо обратился к фактору с приказанием:
— Минут через десять приди ко мне в номер. Ты мне будешь нужен.
— А то, може, ясний пан пожелает, чтобы и сейчас?
— Через десять минут, слышал?
— Слышал, ясний пан, слышал…
Но едва успел Хмуров скинуть у себя в номере пальто и выйти зачем-то в коридор, как он наткнулся на фактора, уже прислушивавшегося к чему-то у входной к нему двери.
— Подожди, — кинул он ему.
— Чекам, пан ясневельможний, буду ждал. Я тилько так, бо десент минут не бардзо велько время…
Когда же наконец Хмуров позвал его к себе, Леберлех остановился у двери и сделал такое лицо, будто бы и ума не приложит, зачем он тут мог понадобиться?
— Вот что, дружище, — сказал ему Хмуров, — я вчера взял у твоей знакомой торговки бирюзовые серьги с брошкою за двести рублей. Так ведь?
У Леберлеха сердце замерло и душа в пятки ушла. Но он промолвил:
— Так, ясний пане, так…
— Ну, так вот тебе деньги!
Хмуров протягивал к нему уже две развернутые сторублевые, а Леберлех от радостного волнения не сразу мог тронуться с места: у него дух замер. Но усилие было сделано, и он кинулся к протянутым деньгам, за которые не преминул поцеловать щедрую руку дающего.
— Что ты, что ты, Леберлех? — воспротивился этому раболепству Хмуров. — Я не люблю, когда мне руки целуют. Ступай и неси эти деньги твоей старой приятельнице. Да скажи ей от меня, что вещи очень понравились и я всегда, когда что мне понадобится, буду тебя за нею посылать.
Леберлех
Не знал только бедный доверчивый еврей, куда метил ясновельможный пан Хмуров, гордо третировавший его en canaille и про себя обзывавший "жидюгою"!
Дней через пять Ивану Александровичу снова понадобились вещички для подарка, и, конечно, он снова обратился к фактору.
По-прежнему обрадовался Леберлех хорошему гешефту, по-прежнему привел он старую торговку перекупными с просроченных залогов бриллиантами, и по-прежнему стали Хмурову навязывать более дорогие вещи. Но он, как и в первый раз, ограничился пустячками и купил всего только колечко в сто рублей.
— Леберлех, — сказал он, остановив свой выбор на этой вещице, — объясни ей, пожалуйста, что деньги она получит только в понедельник, то есть через три дня.
На этот раз даже старуха не сомневалась; напротив, она все упрашивала его взять еще что-нибудь и особенно настаивала на крупных, дорогих предметах.
В субботу обыкновенно в гостинице подавали счет. Ни разу еще Хмуров не задерживал уплаты. В эту субботу у него были еще деньги, но он с умыслом сказал номерному:
— Поди, заяви в конторе, что до понедельника я платить по счету не буду. До понедельника мне не хочется в банк ехать.
Леберлех, прознавший об этом, нисколько не смутился. Магическое слово "банк" действовало на него ободряюще. И в самом деле, в понедельник утром он был свидетелем того, как Хмуров в одиннадцатом часу вышел, велел позвать извозчика и приказал везти себя в это учреждение. А через час он вернулся и, как в первый раз, сказал ему на ходу:
— Зайди ко мне немного погодя.
Когда же Леберлех вошел, Иван Александрович как раз рассчитывался по счету.
Таким образом, он искусственно создавал себе кредит и несколькими удачными маневрами раздул его до значительной степени. Покупаемые вещи он закладывал в ломбарде, причем терял половину их стоимости, но это все-таки его устраивало лучше, нежели потеря всего. После перстенька он купил еще браслет с сапфирами и бриллиантиками за триста семьдесят пять рублей и деньги эти внес сейчас же наличными.
Время все-таки шло быстро, а из Ялты никаких положительных сведений не получалось; Миркова начинала выражать какие-то сомнения; деньги окончательно иссякали, и уплаченные триста семьдесят пять рублей за браслет составляли все его имущество, причем при залоге купленной вещи Хмуров выручил всего полтораста.
Пора была действовать, и Иван Александрович приказал фактору явиться к нему на другой день ровно к десяти часам утра.
XXIII
СДЕЛКА