Ловкачи
Шрифт:
Зато деньги летели с неимоверной быстротой. Если сперва он сдерживался, то теперь словно плотину прорвало — и каждый день ему обходился во сто целковых.
Но он не унывал!
Кругом, в гостинице все раболепствовало, и, по-видимому, во всем доме его считали за первого постояльца. Общество располагалось к нему все больше, и все выказывали самую искреннюю радость при встрече с ним. Бронча Сомжицка, которую он уже называл коротко одним именем Брончи, вполне соответствовала именно тому типу шикарной, задорной и вечно оставляющей еще чего-то
В особенности ухаживал за ним, насколько позволяли и различие положений, и все остальные условия, фактор отеля.
Тип прежнего фактора, когда-то дивно описанный Чужбинским, а потом даже и Всеволодом Крестовским, давно изменился, по крайней мере в крупных центрах Царства Польского, и факторы с пейсами да в лоснящихся лапсердаках встречаются теперь разве только еще в маленьких местечках.
Но самое, так сказать, амплуа сохранилось во всей своей неприкосновенности и при таком выдающемся учреждении, какова издревле славящаяся в Варшаве "Европейская гостиница", состояло даже несколько лиц в этой должности.
Впрочем, в основе своей фактор не что иное, как наш комиссионер, и только гениальная изворотливость, ловкость, умение из всего извлечь пользу и из всякого положения вывернуться могли сделать из еврея-фактора совершенно самостоятельного, безусловно полезного и в высшей степени интересного субъекта.
Каждый день, по нескольку раз, Хмуров встречал то в коридорах отеля, то по преимуществу внизу, в швейцарской, все одно и то же лицо.
То был человек неопределенных лет, скорее старый, нежели молодой, одетый в коричневое пальто с бархатным воротником, в темное нижнее одеяние и всегда снимавший с особенною поспешностью свой несколько потертый котелок с головы, едва хоть издали показывался Иван Александрович.
Хмуров им не мог особенно интересоваться да по привычке своей к жизни в гостиницах решил, что это должен быть комиссионер.
Однажды ему понадобилось послать записку. Он позвонил, и на его требование прислать к нему в номер посыльного был откомандирован к его услугам этот самый субъект в темно-коричневом пальто и с котелком в руках.
— Вы комиссионер? — спросил его Хмуров, удивляясь подобострастию, выразившемуся на его лице.
— Я фактор, ваше превосходительство…
— Почему вы называете меня "вашим превосходительством"? Я совсем не генерал.
— Но бардзо пшепрошем, ежели таперечки такий ясновельможний пан, — заговорил себе в оправдание услужливый фактор.
— Ну, хорошо, — перебил его Хмуров, в сущности против величания ничего не имевший. — А вас как зовут?
— Меня зовут, ваше превосходительство, Леберлех, а по имени Мойше, Мойше Леберлех.
— Вот и прекрасно, Леберлех, — сказал Хмуров, не в силах удержать улыбки. — Можете вы мне по этому адресу снести записку панне Брониславе
— Панне Брониславе Сомжицкой? — переспросил фактор, сделав такое лицо, будто он ослеплен от солнечного блеска. — То велька артистка, то наша наиперша танцовчичка в балету…
И он распространился о том, что он все может: и денег достать, и бриллиантов на подарок для пани Брониславы Сомжицкой, и все, все.
Хмуров приказал ему идти, но сам подумал: "Это будет мне человек полезный!.."
XXII
ФАКТОР ЛЕБЕРЛЕХ
Иван Александрович Хмуров, сообразив, какую огромную пользу ему может оказать фактор Леберлех, с этого же дня, не теряя дорогого времени, принялся за подготовление почвы, как сам он это называл.
Леберлех вернулся с ответом от панны Брониславы Сомжицкой и, стоя у двери, считал нужным улыбаться с видом некоторой игривости и даже шаловливости на своем морщинистом лице.
— Ну, вот тебе, Леберлех, целковый на чай! — сказал Хмуров весело, отдавая ему рублевку и почему-то считая более шикарным говорить фактору "ты".
Еврей схватил деньги и, припав к плечу ясновельможного пана, запечатлел на нем поцелуй.
— Что ты, что ты? — даже опешил Иван Александрович. — Если ты вообще будешь мне служить как следует, я всегда сумею тебя наградить. Ты давно состоишь комиссионером при здешней гостинице?
— А давно, ясний пан, — ответил Леберлех, снова отходя к двери.
— И ты хорошо знаешь Варшаву, то есть все дела, условия жизни и так далее?
Еврей выразил на лице своем некоторую гордость.
— Спросите Леберлеха, — сказал он, — про какого угодно вам гешефту, он все знает.
— Вот как!
— И какой же, пожвольте, пожалуйста, ясний пане, ми могли бы быть фактор, ежели теперички ничего бы не знали!
— А деньги любишь наживать?
— Деньги? — переспросил нараспев Леберлех. — Ясний вельможный пан ражве не любит деньги? А я мыслям же, ясний вельможный пан тоже любит деньги!
— С тою маленькою разницею, что я люблю их давать и сорить, а ты подбирать и прикапливать. Не так ли, Леберлех?
Хмуров прошелся по комнате и вдруг, круто остановившись, заговорил совсем другим тоном:
— Ну вот что, шутки в сторону. Мне не хочется давать наживать и без того богатым ювелирам. Пусть уж лучше ты наживешь. Я хочу сделать подарок, пока безделушку какую-нибудь: брошь хорошенькую, браслет или что-нибудь в этом роде. Можешь мне достать?
Леберлех страшно засуетился. Лицо его от волнения все съежилось, сам он как-то весь изогнулся, а глаза прищурились.
— Чи ясний пане позволит, — заговорил он быстро, — я в одну минуточку слетаю и привезу сюда целый магазин. Через полчаса тут будут на столе перед ясным паном лежать и бронзелетки, и часики, и брошки, и шережки… Все, что только пану будет угодно, и даже можно бриллиантового колье или бриллиантового короны, которого на голову в бал дамы надевают?