Ловкачи

Апраксин Александр Дмитриевич

— Какая сказка? Помилуй!

— Ну, и прекрасно… Тогда ведь он сейчас же перепугается и себя выдаст.

— Это идея.

— Так давай составим депешу…

Огрызков волновался от радости, что придумал такой исход. Он и сам-то от себя не ожидал подобной сметливости. Он сел к письменному столу и написал несколько строк.

— Вот так, я думаю, — сказал он, читая вслух набросанную им депешу: «Варшава, „Европейская гостиница“, Хмурову. Прошел слух, что женат. Узнает невеста. Что делать?

Огрызков».

— Прекрасно, — одобрил Савелов.

Огрызков позвонил и в его же присутствии, сейчас же приказал отправить телеграмму.

— Так будет лучше, — добавил он в гордости от своей находчивости. — В подобном деле надо много сдержанности и обдуманности, а ты сразу загорячился. Вот погоди, к вечеру же явится ответ, и я немедленно тебе его сообщу.

XVIII

ДЕЛА ПУЗЫРЕВА

Пока с одной стороны волновались Савелов и Огрызков, с другой — продолжал свои хлопоты Илья Максимович Пузырев — главное действующее лицо описываемой истории.

Оказывалось, что застраховать себя, да еще в довольно значительной сумме, совсем уж не так-то легко.

Начать с того, что в обществе «Урбэн» существовало правило подвергать каждого страхующегося в более или менее солидной сумме предварительному осмотру двух врачей.

Правда, оба представителя науки, невзирая на предупреждение инспектора Шельцера о двукратно сорвавшемся с уст нового клиента замечании относительно какой-то тревожной боли в груди, нашли его совершенно здоровым; но полис все-таки не мог быть сейчас же выдан.

— Почему же? — поинтересовался узнать Пузырев, которому не терпелось выехать с больным Григорием Павловичем Страстиным в Крым.

На вопрос этот инспектор Шельцер дал следующее вполне понятное объяснение:

— Мы здесь в Москве представляем только, так сказать, агентуру французской компании страхования жизни, резиденция которой в Париже, а управление для всей России — в Санкт-Петербурге. Теперь мы пошлем акт вашего медицинского осмотра в Петербург на утверждение, оттуда он будет переслан в Париж, и уже из Парижа вы получите подлинный полис.

— Но позвольте, — взмолился Пузырев. — Это может продлиться Бог весть сколько времени!

— В любом случае не более двух недель, — ответил господин Шельцер.

— А пока я связан по рукам и ногам? Я никуда из Москвы двинуться не могу?

— Напротив, вы свободны как ветер. Мы выдадим вам так называемое временное свидетельство, столь же действительное в случае какого-либо несчастия, как и самый полис.

— Я, стало быть, могу ехать в Крым? — спросил Пузырев.

— Куда вам заблагорассудится и куда только прикажете, туда мы вам и вышлем полис.

— Это прекрасно. Но

вот еще вопрос: вы как-то говорили мне, что именная передаточная надпись на полисе может вызвать осложнения при получении страховой суммы в случае смерти застраховавшегося.

— То есть затруднения эти зависят не от нас, то есть не от общества «Урбэн», — пояснил инспектор, — а от тех формальностей, которые требуются подлежащими властями при засвидетельствовании этого получения.

— То есть какие же формальности именно нужны?

— Бывали случаи, что требовалось, например, утверждение в правах наследства.

— А как же лучше сделать?

— Лучше всего, Илья Максимович, и уж, конечно, совершенно бесспорным является полис с бланковою надписью застраховавшегося. Этой надписи совершенно достаточно, чтобы застрахованная сумма была выдана предъявителю полиса.

— Стало быть, на этом и порешим. Позвольте вам внести деньги за полугодие и получить это так называемое временное свидетельство.

Между тем в конторе все было кончено, заготовлено и Пузыреву оставалось только уплатить деньги да получить свое временное свидетельство.

Его поздравили с окончанием дела, и он уехал, во всяком случае еще более довольный, нежели те, с кем он простился.

Теперь ему уже незачем было оставаться в Москве. Подлинный полис ему перешлют, куда он укажет. С радостной вестью отправился он к своему больному.

Григорий Павлович Страстин в качестве больного такого рода недугом, при котором человек до последней минуты все еще живет надеждою и самообманом, ждал с нетерпением, когда наконец Пузырев объявит ему радостную весть об отъезде в Крым.

В последние же дни, вероятно благодаря уверенности в скором переселении на юг, Григорий Павлович чувствовал себя значительно лучше.

По крайней мере, он ободрился и повеселел, а теперь, при входе к нему Пузырева, глаза его искрились ярче, хотя и пылали, по мнению опытного наблюдателя, болезненным блеском.

— Ну что, Илья Максимович? — спросил он с плохо скрываемым любопытством. — Как ваши дела?

Он дышал тяжело, прерывисто. Но Пузырев с умыслом заметил ему, прежде чем ответить на вопрос:

— Вы сегодня, чтобы только не сглазить, слава Богу, выглядите молодцом. Видно, ночь поспокойнее провели?

— Да, я спал после ваших порошков, — ответил больной. — Хорошие порошки, успокоительные. Где вы их добыли?

— Знакомый доктор прописал. Ну, батенька Григорий Павлович, радуйтесь теперь. Все дела мои кончены, деньги на нашу дорогу мною получены, и завтра же мы с вами двинемся по Курской дороге.

— Илья Максимович! Да неужели? Боже, какое облегчение! Благодарю, благодарю вас!