Ловкачи
Шрифт:
— Они просили-с. Говорят, что дело самое безотлагательное.
Огрызкову и лень было вставать, и предчувствовалась неприятность беседы о щекотливых вопросах, казавшихся ему теперь еще более запутанными, после строгого воспрещения Зинаиды Николаевны в них вмешиваться. Но делать ничего более не оставалось, и он приказал лакею:
— Приведи Степана Федоровича в кабинет, а я сейчас кое-как поприоденусь и к нему выйду.
Действительно, через десять минут он уже здоровался с гостем.
— Прошу извинить, что задержал, — говорил он, усаживаясь, —
— Я, в самом деле, несколько рано, — ответил Савелов. — Но чрезвычайная важность моего посещения может служить мне оправданием.
— Я тебя ни в чем и не виню, — успокоил его Огрызков, бывший и с ним, как со всеми знакомыми по пьяному делу, на ты.
— Без особых подробностей, — заговорил снова Савелов, — я должен сказать тебе, что посещение мое связано с интересами, даже с честью и со счастием женщины, которую ты знаешь и доверием которой ты пользуешься.
«Ну, так оно и есть!» — подумал Огрызков, все еще почему-то надеявшийся, что дело у Савелова к нему иное.
— Я убедился теперь, что Хмуров затеял с Зинаидой Николаевной чересчур опасную игру.
Огрызков чувствовал себя чрезвычайно неловко. Он боролся между любопытством и данным Мирковой обещанием, но, к чести его надо упомянуть, в конце концов последнее взяло верх, и он все-таки попробовал сказать:
— Все, что ты мог бы мне сообщить о Хмурове, конечно, одни только смутные слухи о каких-то его долгах или вообще пустяках, не играющих никакой роли в моих глазах, а еще того менее в глазах женщины, любящей так, как его любит Зинаида Николаевна.
Савелов попытался было перебить его, но Огрызков этого не допустил. Он продолжал:
— Извини, пожалуйста, я не договорил, кроме того, должен тебя предупредить, что Зинаида Николаевна напрямик вчера мне заявила, чтобы я и не думал и не осмеливался бы ей никогда, ни при каких условиях передавать то, что мне скажут о ее женихе.
— Но что же это, наконец? — воскликнул Савелов. — Она окружает себя какою-то каменною стеною. К ней правда не имеет доступа, она ходит с повязкою на глазах и предпочитает ринуться в пропасть, нежели узнать истину. Это ужасно!
— Говори что хочешь, — вздохнул Огрызков. — Это ее логика, и я, пожалуй, сам с нею вполне согласен.
— Ты согласен?
— Совершенно. Посуди сам: допусти только раз сомнению пробраться к тебе, и кончено с доверием, даже к предмету самой пламенной любви.
— Доверие! — почти вскрикнул Савелов. — Да посуди ты, напротив, сам, о доверии к кому идет речь?
— Как к кому? Он ее жених, он избранник ее сердца…
— Но он мерзавец!
— Может быть, в твоих глазах, но не в ее мнении, да и не в моем. Ты смотришь на него несколько пристрастно.
— Ему место на поселении…
— Уж и на поселении? Нет, друг, ты в самом деле увлекаешься.
— И не думаю. Хочешь тому доказательства, так слушай.
— Говори.
— Иван Александрович Хмуров, не поминая уж о том, что никогда не был помещиком Тамбовской губернии, давным-давно женат и,
— Не может быть!
— Я ручаюсь тебе за достоверность этого факта. Мало того, я могу указать тебе, где его законная жена и как ее зовут! — Ввиду молчания и оцепенения, в котором находился Огрызков, Степан Федорович продолжал: — Она в Тамбове, и зовут ее Ольгою Аркадьевною… Теперь ты что скажешь?
— Что сказать? Если это действительно так, то оно, конечно, ужасно…
— Вот видишь, — с каким-то торжеством ответил Савелов. — Оно ужасно, да; но ужаснее еще то, что Зинаида Николаевна, которой я счел долгом и, верь мне, бескорыстным долгом, открыть глаза, ответила мне оскорблением! Поверишь ли ты, что она прислала ко мне Кирилла Ивановича, своего управителя, с заявлением, чтобы я немедленно очистил ее квартиру…
Конечно, Огрызков должен был этому поверить, так как приказание накануне было отдано в его же присутствии.
— Но я не остановлюсь перед подобною ее необдуманностью, — продолжал Савелов…
— Конечно.
— Да, положение слишком серьезное, и мое личное самолюбие в данном случае должно уступить место нашей обязанности ее спасти…
— Но как?
— Господи, ты еще спрашиваешь?! Понятно, с какой целью я приехал к тебе. Ты у нее принят. Ты пользуешься ее полным доверием. Тебе одному и можно ей открыть глаза.
Но Огрызков с сомнением качал головою. Он сказал:
— Не знаешь ты ее. Едва я заикнусь в невыгодных выражениях о Хмурове, как она прикажет мне замолчать и выгонит меня из дома так же легко, как тебе она отказывает от квартиры.
— Да разве то, что ты должен ей передать, один только пустой слух? Разве это не факт, не доказательство его вопиющего обмана?
— И все-таки я не знаю, как к ней приступиться. Я никогда не решусь!
— Что за малодушие! Ты прости меня, пожалуйста, но твой долг, долг честного человека, предостеречь ее от преступления, задуманного этим негодяем. Допустим даже, что лично выразиться ты стесняешься. Напиши ей в таком случае. Ведь не можешь же ты допустить, чтобы она вышла замуж за заведомо женатого человека?
— Позволь, пожалуйста, — заметил после маленькой паузы Огрызков. — Ей я ничего не скажу и не напишу. Снова повторяю тебе: она и высказаться-то мне не даст до конца. У меня другая мысль.
— А именно?
— Я вполне согласен с тобою, что если дело действительно так, если Хмуров женат и хочет ее обмануть, то на нашей совести лежит сделать все, лишь бы обман этот не удался.
— Но говори — как, как? — нетерпеливо торопил его Савелов.
— Я считаю совершенно лишним до поры до времени тревожить ее, тем более что это может оказать на женщину в ее состоянии совсем обратное действие. Я предлагаю вот что: давай, сейчас вот при тебе, я пошлю Хмурову в Варшаву телеграмму. Я спрошу его прямо, чем объяснить этот слух. Если он замышляет обман и если только история с его первою женитьбою не сказка…