Лога
Шрифт:
Макар презрительно отворачивался от отца.
Как-то раз, обходя скоробогатовскую делянку, Ахезин остановился, сердито постукал толстой суковатой палкой из вереса и ядовито хихикнул.
— Хе-хе… Вы что это, а?.. Яков Елизарыч?
— Чего, Исаия Иваныч?..
— А смотри-кось!
Ахезин указал на шахту, которая была за гранью их делянки.
— Что такое?! — не понимая, спросил Яков.
— «Чего такое?»… Вздуть вас нужно!
— За что, Исаия Иваныч?
— За спрос! Зачем
— Это что-нибудь прошиблись, Исаия Иваныч!
— Я вам прошибусь! Аркашка-то бывает у вас?…
— Какой Аркашка?..
— Ну, какой Аркашка? Киселев — штейгер!..
— Бывает… Каждодневно приходит Аркадий Иваныч!
— Кривой чорт!.. Что он у вас вместо чучела здесь? Поди, с девками только валандается?
Исаия, постукивая сердито по грунту уезженной дорожки палкой, быстрыми шажками ушел.
Яков, озабоченный, сказал сыну:
— Заметил Исаика-то, что мы на заводскую землю зарезались.
— Ну, и что же?
— Как что? Докажет…
— Ну, и пусть доказывает! Не его это дело, что мы зарезались! Срывку ему надо, а я ему не дам!
— Как хочешь… Я неграмотный… Только ты того… неладно делаешь! Слыхал я, что Аркадия Иваныча хотят убрать отсюда, а доводку будет делать Ахезин. Аркашку, сказывают, на Вилюй переводят.
Эта новость озадачила Макара, и он серьезно задумался. Он хорошо сработался с Аркадием Ивановичем Киселевым, который обходился ему довольно дешево.
Седенький, изношенный, кривой на один глаз, в синих очках, штейгер Киселев был невзыскательный человек.
Вечерами он вскрывал грохота, но сполосок делали Скоробогатовы сами, ссыпая «интерес» — платину в банку столько, сколько хотели. Яков сам «обрабатывал» Киселева. Для этой цели он держал на прииске подставную работницу — Фимку, которая всех добросовестнее исполняла «дело».
Фимка заигрывала со старичком. Она хватала его, трясла и, улыбаясь в лицо, спрашивала:
— Что долго не приходил к нам?
— Дела, Фимушка! А ты чего это к старику-то ластишься?
Фимка тихо ему шептала:
— Эх ты! не понимаешь ты меня, Аркадий Иваныч!…
И, будто обидевшись, Фимка отходила в сторону, а когда Киселев вскрывал грохот, она, улыбаясь, манила его пальцем.
Штейгер, потоптавшись на одном месте, отходил от грохота:
— Ну, так валяйте, ребята, действуйте, а я отдохну. Устал я…
Он уходил к Фимке, а Скоробогатовы в это время «действовали».
Фимка, увидя, что Аркадий Иванович направляется к ней, уползала за куст и, как будто не ожидая его, задумчиво смотрела в небо, сидя на траве.
— Ты чего это, Фимушка, такая печальная?..
— Так, Аркадий Иванович! Тоскливо что-то. Сядь!
Она, ласково глядя ему в синие очки, указывала
место рядом с собой.
— Вот я думаю про себя, Аркадий Иваныч! Почему-то мне не нравятся молодые ребята. Не люблю я их!
— Ишь ты! Ну, старичка какого-нибудь займи!
— По душе нету, Аркадий Иваныч. Вот ты мне глянешься, так на меня внимания не обращаешь.
— Фимушка! Что ты говоришь-то?.. Да разве пара я тебе?
— Славный ты! Да разве ты старик? Хы!.. Все бы такие старики были! Глянется мне, как ты на своей скрипке играешь. Так душу вон вытаскиваешь, когда играешь. Ты бы когда-нибудь пришел со скрипкой да поиграл бы…
Фимка прижималась к старику. Обхватив ее талию, Аркадий Иваныч замирал и сидел, глядя в небо стеклами очков. Фимка обвивала крепкими руками шею старичка, прижимала его лицо к своей груди.
— Старый ты человек, а приятный, Аркадий Иваныч!
Киселев лепетал:
— Фимушка… Очки раздавишь, Фимушка…
В один из таких вечеров Фимка, будто сожалея, сказала:
— Только вот толку, должно быть, от тебя не будет!
Киселев, уязвленный, возразил:
— А ты почем знаешь?
— Да по всему видать!..
— А если есть?..
— Так что не берешь меня?..
Киселев задрожал, вскочил:
— Пойдем… Пойдем…
…Лес, обласканный вечерним заходящим солнцем, недвижно стоял под голубым колпаком безоблачного неба. Вверху посвистывали зяблики, и посвист их четко разносился по лесу.
Аркадий Иваныч, притихший, сидел на кочке, а Фимка, округлив ястребиные глаза, насмешливо смотрела на старика:
— Ну, что же ты?
Аркадий Иваныч, грустно тряхнув головой, чуть слышно проговорил.
— Уйди, Фима!..
— Уйти?
— Ступай…
— Душа-то, верно, радеет, да тело не владеет…
— Старость, Фимушка!
Из-под синих стекол по впалым щекам текли слезы. Девушка, тихо скользя меж кустов, ушла.
Все это видела Наталья. Она не любила Фимку, и та относилась к ней как к заклятому врагу.
Остановив Фимку, Наталья сказала:
— Не стыдно тебе над стариком галиться [5] , — потешаться?!.
— А тебе какое дело?.. Тоже нашлась наставница!..
— Нехорошо, девица!..
— Ты с Макаркой крутишь, я тебе не запрещаю.
— Эх ты, бессовестный человек!
Наталья пошла к Аркадию Ивановичу. Он попрежнему сидел на кочке, грустный, согнутый, подавленный. Она подошла к нему и, сев рядом, спросила:
— Что это ты, Аркадий Иваныч?..
5
галиться — насмехаться, издеваться над кем-нибудь.