Лога

Бондин Алексей Петрович

— Большой!.. Больше лошади.

— А хвост долгий?

— Хвост? Какой хвост?..

— Ну, у медведя-то?

— Большой.

— Ну, значит, соврал, пушкарь! Вечно что-нибудь да увидит. Сегодня медведя, завтра оленя, а потом слона либо корову, — ворчал Смолин. — Ну-ка, давай котомки. Перебил, поди, всё… Арапа-то не заправляй! шлепоносая утка.

Ефимка обиделся.

— Сам ты — журавель! Плашкет! — сказал он тихо.

С приездом Ефимки пирушка загудела. Возле костров пели, кричали, спорили. Хрипела

гурькина гармошка.

Несколько раз приходил с караула Суриков. Он неожиданно вырастал среди беснующихся людей и, постукивая балодкой, кричал:

— Расходись, стрелять буду!

И брал балодку, как ружье, на прицел. Ему подносили стакан водки, он его опрокидывал и уходил, распевая во все горло:

Папироска!.. Друг мой тайный, Как тебя мне не курить. У! У! А!.. А-ы!..

Исаия, как черный, бойкий жучок, бегал среди женщин. Они, взвизгивая, отбивались.

В стороне спорил Мишка Крюков со Смолиным. Смолин, прищурив черные глаза под сросшимися на переносице бровями, с усмешкой подзадорил:

— Ну-ка, Мишка, сбалди еще чего-нибудь!

— Сам балди — я не умею.

Мишка отошел от Смолина к присевшим на траву работницам и, размахивая руками, закричал:

— Он мне — пардон, мерси, а я ему — мерси, пардон… Он мне — мерси, де-париж, а я ему — аля-перми-дон.

Женские голоса покрывали голос Крюкова, но Крюков с ожесточением продолжал:

— Он думает, что мы лыком шиты да по-банному крыты… Да! А я под козырек. Во, знай, мол, наших. Я, мол, всю английску историю изучил. Да! С любым американцем говорить способен.

— Мишка, Мишка, как по-французски свинья?

— Не по-французски. По-английски! Свинья будет брот.

— Хох-хо-хо-хо!!.

— А поросенок?

— Поросенок? Поросенок?.. А вы как думаете?

— А мы не знаем. Ты скажи.

— А ну вас к бабушке!.. у них поросят нету.

Раздался новый взрыв хохота:

— Значит, все ховри барышнями ходят.

Семен Смолин с Яковом Скоробогатовым несколько раз запевали песню, но она у них не клеилась.

— Ой, да как за е…е-е-льничком… о-а-э-э да…

— Не умеешь ты петь, — проворчал Смолин. — Пой, как я… Чтобы песня по душе ногтями скребла, а то тянешь каждое слово, как чорта из болота за волосы.

Яков снова, широко раскрыв рот и передыхая на полуслове, придушенным голосом затянул:

— Ой, да как за е… — е-е-льничком… о-а-э-э да…

Макар налил стакан водки и подал Ефимке.

— Ефимка, пей!

Ефимка, шмыгнув широким носом, выпил залпом и поперхнулся. Лицо его побагровело, а глаза налились слезами.

— Сверчок! — сказал Макар.

— Сам ты велел, — еле выговорил со злобой Ефимка и, отбежав в куст, упал и заплакал.

Наталья подбежала к

Ефимке. Она прижала его голову к своей груди с материнской заботливостью.

— Ефимушка, зачем ты это?… Разве можно? — и сверкнув глазами в сторону Макара, проговорила: — Зверь!

Подняв ослабевшего мальчика, Наталья увела его в казарму.

Макар сидел в стороне под огромной елью и, прихмурив брови, смотрел на людей возле костров. Яков бестолково топтался в кругу женщин, размахивая руками, кричал:

— Пей… Залью вином… Кто со мной сегодня спать ляжет?

Васена, подняв вверх согнутую руку, кружилась возле него, прищелкивая пальцами. Ситцевая юбка раздувалась колоколом, обнажая ее толстые ноги. Приседая, будто прихрамывая на одну ногу, она с подзвизгом пела:

Уж ты, песня-песенка… Есть на печку лесенка… Я на печке буду спать, Приходи меня искать.

Возле нее, подобрав полы поддевки, подпрыгивал Исаия.

Пришел со скрипкой Аркадий Иваныч. Его окружили плотным кольцом. Оглушенный тремя стаканами водки, он бойко начал резать смычком по скрипке, подпевая глухим баском:

Жил-был у бабушки серенький козлик, вот как, вот как, серенький козлик.

Фимка, одиноко сидя в стороне, грызла орехи и зорко следила за каждым движением Макара.

Макар как сквозь сон пробормотал:

— Наталька… Дьявол… люблю я тебя…

Наталья, молча прижавшись к стволу дерева, смотрела задумчиво в сторону, где люди, как тени, двигались, орали, пели, ругались. Скрипка то жалобно пела, то протестующе вскрикивала. Жадно перегрызая сучья, полыхали костры, бросая искры в звездное небо.

Наталье казалось, что люди не веселятся, а воют, разевая рты, как потерявшие разум. Слова Макара ее не тронули. За последнее время она его не узнавала, Он стал не тот, какой был прежде. Теперь в его любви было что-то тяжелое, — звериная, грубая сила. Наталья чувствовала горькую обиду. Ей захотелось уйти не только с этой пирушки, но совсем с прииска, убежать подальше, чтобы эти люди о ней совершенно забыли.

Она посмотрела на Фимку и встретилась с ее насмешливым — взглядом. Наталья отвернулась, поднялась и хотела уйти, но Макар схватил ее за руку и посадил на землю.

— Куда ты? — прубо спросил он.

— Пойду я…

— А я не желаю этого… Зазнаешься?..

— Нет, Макар Яковлич. Я не зазнаюсь. Просто мне как-то не по себе!

— Не любишь!? И не надо.

В это время в толпе пирующих грохнул взрыв хохота. Послышался пронзительный голос Исаии:

— А ну-ка, бабы, еще… Ну, еще… Действуй!