Листопад
Шрифт:
Намерзший воздух был крепок, как спирт. Прокудин закашлялся. От стужи на правой руке ныл обрубок пальца. Потерял его старик еще в начале войны, когда в Барановские леса пришли немцы. Возвращался он тогда из Сосновки. Нужно было немедленно пробраться к Касьянову броду, в партизанский отряд, и сообщить о прибытии в село фашистов. Шел обходными путями. И не уберегся. Подследил его у дороги часовой. Пуля попала в мизинец, раздробила кость. Скрыться все же скрылся, но с пальцем пришлось навсегда проститься. У Гремячего ключа он вытащил из-за пояса топор, положил его на землю
Боль несколько утихла. Прокудин поднялся и стал шарить по кустам, срывая мохнатые листья медуницы. Потом растер их на ладони, выжал густой, запашистый сок на культю мизинца и туго обвязал ее тряпкой, оторванной от подола рубахи.
...Давно это было. Но нет-нет да и напомнит культя о войне - и станет на душе тоскливо: не то старость подкралась так незаметно, не то уже не дождаться сыновей, что погибли в те сумрачные, черные дни...
Утопая по колено в снегу, Прокудин шел медленно и тяжело. Мелкие пушистые сосенки, будто щурясь от солнца, вздрагивали гибкими, тонкими ветвями.
Послышались гулкие удары рухнувших деревьев. Старик ускорил шаг. Сердце его сдавила жалость. "Вот и рубят..." Сосны эти росли вместе с ним, и сейчас он прощался с ними, как со своими сверстниками, с которыми пришлось не раз хватить и горького и сладкого. "Видно, всему приходит конец..." И словно в подтверждение его мысли, о землю хряснулась еще одна сосна, взметнув столб снежной пыли и хвои.
С трудом дыша, Прокудин остановился у порубки и, сдерживая гнев, мрачно сказал подошедшему к нему Косте:
– Сосны не волки - вали да вали... Никуда не убегут.
– Жалко, Трофим Назарыч, - сказал тот.
– Не сосны, а свечи. Прямые, гонкие... Только напоказ.
– Выходит, лесничий не отстоял.
– Почему? Красный бор как шумел, так и шумит. Выборочно пока рубим... А впрочем, разве отстоишь, когда есть приказ. Да и супротив Маковеева не попрешь. Все равно этот добьется своего.
– А ты, дед, тоже против?
– послышался из оврага грудной девичий голос.
По крутому склону на делянку вылезла Лиза Чекмарева. В короткой овчинной куртке, в ватных брюках и шапке-ушанке она походила на деревенского парнишку-подростка. Весело хлопая рукавицами, Лиза озорно подмигнула Косте:
– Разрешения надо было бы у деда спросить сначала, а потом резать...
– Помолчала бы, заноза!
– оборвал ее Костя.
Лиза уперла в бока руки, почти вплотную подошла к нему. Язвительная усмешка дрогнула на обветренных губах:
– Ой, ты, никак, поумнел с тех пор, как начал напрашиваться к начальству в зятья. Давай-давай!.. Глядишь, и ты каким-нибудь крючком со временем станешь.
Костя побледнел, но ничего не ответил.
Из
– Потише ты, Лизка!.. Лесничий вот-вот подойдет. Услышит, неловко будет.
– Печаль-то! Пусть вот он боится, - кивнула она на Костю. Привороженным зельем опоили его. Трава есть такая - любастик называется. Кто напоит им, в того тот и влюбится.
Лиза, шагнув к молоденькой, разнаряженной инеем березке, под которой остановились девчата, ударила обухом топора по тонкому стволу. На голову посыпалась легкая, пушистая изморозь. Девушки вскрикнули и, как перепуганная стайка воробьев, метнулись в разные стороны. Одна из них хлопнула Лизу по спине и упрекнула:
– И чего ты расходишься - сама не знаешь! И как тебе только не жаль такую красоту рушить!
– Подумаешь, красота!
– сморщила нос Лиза.
– Противный снег и больше ничего.
– А у меня, когда я вижу березы в зимнем убранстве, дух захватывает, - заметил Костя.
– Будто невесты стоят! Завороженные счастьем!.. И приметы есть: такой иней - к доброму урожаю. Солома уродится в оглоблю, а колос - в кукурузный початок.
– Что-то ты какой суеверный стал, - скосила глаза Лиза.
– Это на тебя так любастик действует...
– Трепло ты, языкастая, - не выдержал насмешки Костя. В голосе его прозвучали металлические нотки.
Лиза не отозвалась. Наступило долгое неловкое молчанье. Молчал и лес. Над ним, за вершинами его, горело солнце. Под темным пологом сосняка фиолетово отливали сугробы. В чаще перекликались синицы.
Прокудин еще раз окинул взглядом порубку, виновато кашлянул.
– Что, дед, аль простудился?
– продолжала насмешничать Лиза.
– Не горюй, вырастут твои сосны. Еще получше этих. Костя обещает. У него примета есть такая.
– Для кого-нибудь вырастут, а для меня уже нет, - не обратив внимание на ее язвительность, с грустинкой отозвался старик.
Он вытянул из кармана кисет, захватил из него щепоть мелкого табака и забил им ноздри. Лицо и уши его стали огненно-красными. Напрягся всем телом и громко, так, что отозвалось эхо, чихнул.
– Куй червонцы!
– одобрил себя Прокудин и, протянув кисет Лизе, предложил: - А ну-ка, хвати малость. Мозги прочищает!
– Ну тебя, дед! Уморить хочешь, - рассмеялась Лиза.
– Уморить не уморить, а вот слушай, - старик сгорбился, как бы обмяк, - расскажу тебе сказку, мил человек, про молодую березку. Та, как и ты, видимо, считала себя умной. Вот тебе сосенок не жалко? А правда, зачем их жалеть? А сказку послушай. Может, что и не так в ней, но из песни, как говорят, слова не выкинешь.
2
– Видела на Васенском березки? Не видела? Жаль. Да их теперь там и нет. Отжили свое. А когда-то, мил человек, те березки были молодыми, пригожими. И походили они друг на друга, как голубиные яйца. Но была одна из них и выше и краше своих подруг. Шубка на ней зеленела пышнее и гуще.