Листопад
Шрифт:
– Вы удивительный человек. Неужели я не понимаю?.. Ну, куда деваться, скажите? Мы - солдаты, приказ есть приказ...
– Нет, товарищ директор, вырубать Красный бор я не буду. Это государственное преступление!..
Глаза Маковеева потемнели. В кабинете установилась неловкая, тревожная тишина.
– Вы это что, серьезно или шутите?
– выдавил из себя Маковеев.
– Вы что, хотите сорвать план?
– В глуховатом голосе его прозвучала угроза.
– Наоборот, - возразил Буравлев.
– Я говорю лишь о разумном подходе, о том, что сейчас пишется в газетах, в диссертациях, между прочим...
– Ну, вижу, и мудрец
– разомкнув щелки глаз, покачал головой Маковеев.
– Не ожидал такого.
– Он положил на стол ладони, поднялся.
– Зря теряем время на пустые слова. Учтите, времени у вас уже немного. Через месяц должны отрапортовать. Облуправление шутить не любит. Ясно?
Поднялся со стула и Буравлев.
– Я пришел, Анатолий Михайлович, не оспаривать ваш приказ. Он понятен. Я пришел вам доложить о его последствии. Надо этот вопрос поставить перед областью...
– Лицо его задрожало, и весь он как-то напружинился, сжал кулаки. По всему было видно, что с трудом удерживал себя.
– Вы только что отчитывали Ялычева за порубку бора на Ромашовской даче, - неожиданно спокойно заговорил он.
– Но мы-то разве лучше его? Делаем то же, да только в больших размерах. Пустить под топор сотни гектаров молодого леса, чтобы потом этот злосчастный баланс гнил на порубках под открытым небом...
– Вот вы и ставьте... Заодно и о Ромашовской даче скажете.
– Маковеев с опаской поглядел на лесничего.
– Путаник вы, Сергей Иванович, назидательно покачал он головой.
– Ох какой путаник!.. Кто такой Ялычев? Для меня он - частник. А это государство. Как будто в области меньше нас с вами мозгуют.
– И он, выхватив из папки, принесенной Лилей, небольшой лист бумаги, бросил его на край стола.
– Нате, пожалуйста, прочтите. Не моя это выдумка.
Буравлев пробежал глазами испещренную мелким прямым почерком телефонограмму.
– Не следует, Анатолий Михайлович, все валить на государство. И тот, кто передал вам телефонограмму, еще не государство. Есть закон - молодняк не трогать? Есть. Этому закону мы и подчиняемся...
– Он не досказал своей мысли, а лишь махнул рукой, словно что-то ненужное сбросил со стола на пол.
В это время пронзительно зазвонил междугородний телефон. Маковеев поспешно сорвал с рычага трубку и глуховато отозвался:
– Алло! Москва? Я слушаю, Москва!.. Эллочка, здравствуй!
– Голос Маковеева помягчел, стал бархатным.
– Как живешь там, милая? Когда приедешь?.. Ах, как идет моя работа для Москвы? Успешно. Привезу много интересного материала.
Он говорил быстро и небрежно, и снисходительная улыбка не сходила с его лица.
В трубке затрещало и что-то засвистело. Маковеев подул в рожок, прислушался. Что случилось? Может, сильный ветер порвал провода? Он дунул в рожок еще раз, лицо его покраснело от напряжения.
– Элла!.. Эллочка!..
Буравлев понял, что разговор с ним закончился. Он тяжело поднялся со стула и вышел из кабинета.
2
Так и не дождавшись ответа, Маковеев бросил на рычаг трубку, подошел к окну. Обычная, наскучившая картина... Лесхоз находился на окраине районного городка. За конторой сразу во все стороны шли заснеженные поля, перелески, желтые извилины дорог. Маковеев с трудом всматривался в неприветливую даль. Там где-то была Москва! Там ждала его Элла!.. Элла!..
Он отошел от окна и, сев за письменный стол, обхватил ладонями голову. Думы... Думы... Потом, выдвинув ящик стола, достал объемистую папку, за
В первой папке с надписью "Диссертация" хранилось сто пятьдесят страниц рукописи. Полистал ее; довольный, улыбнулся. Каждое слово, каждая фраза выражала то, о чем он думал все это время. Маковеев уже представлял себе, как будет говорить с кафедры, как его поддержат ученые и как его имя назовут в числе новых ученых.
Он взвесил на руке вторую папку. Она была тяжелой, объемистой. Концы темно-синих тесемок едва сходились в маленьком узле. В ней лежали необработанные записи - в блокнотах, в общих и ученических тетрадях или просто на отдельных исписанных быстрым почерком листках. Здесь тоже были его мысли, которые он собрал до крохам. И он верил, что они стоящие, что они могут сделать диссертацию весомой.
Довольна всем этим будет Элла. Три года для него, а стало быть и для нее, не пропали даром. А что толку, если бы он просидел в научно-исследовательском институте? Ни богу свечка, ни черту кочерга. Был бы у начальства на побегушках, составлял бы сметы, отчеты...
Скорее бы шло время! Летом можно будет развернуться.
Маковеев встал из-за стола, взял календарь и стал его перелистывать. Перекинул листки с января на август. Их оказалось много. Целая объемистая стопка. И каждый календарный листочек - это трудный день, со множеством хлопот и дум.
И ему вдруг захотелось, чтобы сейчас в кабинет ворвался ураганной силы ветер, встряхнул бы его, придал бодрости...
И, вспомнив о Буравлеве, заметил:
– Эх, Сергей Иванович! И до вас были люди, о лесе думающие. А лес рубят - щепки летят.
Зазвонил телефон. Маковеев снял трубку и, по привычке, небрежно сказал:
– Слушаю вас!
В трубке зарокотал бас заместителя начальника областного управления Григория Григорьевича Долгова. Маковеев изменился в голосе, по-военному вытянулся и стал вслушиваться в слова начальника.
– Дополнительно тринадцать тысяч?
– переспросил он.
– Бумагу получили. Но, понимаете, я тут вел разговор с лесничими - не вытяну. Мы план еле-еле сверстали... Ах, приказ?.. Но, Григорий Григорич... приказом деревья не вырастишь. Я понимаю... Что поделаешь? Трудно, но... будем стараться.
Он долго стоял, не вешая трубку, размышляя.
"Крепкий орешек, - внезапно подумал он о Буравлеве.
– Потому и крепок, что не надо ему мозговать за весь лесхоз. Так-то проще подходить, с государственной точки зрения".
Он представил себе суровое худощавое лицо приокского лесничего и хитринку в глазах, которая, казалось Маковееву, выдает Буравлева "с головой".
"Глаз у него острый, и, видимо, мужик он не дурак. На наших недостатках и упущениях решил себе карьеру сделать. Ничего, пооботрется. Жизнь его на место поставит, - удовлетворенно заметил себе Маковеев.
– Она еще не таких обламывала. А мыслить по-новому, предложения давать - я тоже умею. А черт его знает - может быть, все это от чистой души? Хватка у него чувствуется... Что ни говори, соперник у меня появился - теперь спокойно спать не даст. Будет ли только от этого прок делу?.. А понимает ли он, Буравлев, нашу обстановку в более широком масштабе?.. А может, запросто прижать его? Возможно, один гонор это?.. Нет, старик, с ним надо хитрее, с подходцем...
– И он подумал о себе с тревогой: - И надо же судьбе послать ко мне этого Буравлева. Мало места было ему в Дачном лесничестве".