Листопад
Шрифт:
И вдруг все исчезло: и звери и птицы. Только мохнатые золотистые шмели садились на бархатистые головки гвоздики и раскачивались, как на качелях. А вместо Кости, озаренная солнцем, стояла женщина: в воздушном белом платье, с добрыми голубыми глазами. На лбу ее полыхала Полярная звезда. Женщина смотрела на Наташу с ласковой улыбкой.
"Мама..." - кольнуло в сердце Наташи, Она ринулась вперед и закричала:
– Мама-а-а!..
И проснулась.
По комнате струился фиолетовый свет. За окном заиндевевшей веткой махала елка, будто звала к себе.
– Проспала!
– встревожилась Наташа и в один миг вскочила с постели. С припухшим от сна лицом, она надела быстренько короткое ситцевое платье. Ей так захотелось увидеть отца и все рассказать ему. Обиды на него уже не было. Но отца в доме не нашла. В кухне на столе лежала записка. В ней было всего лишь два слова: "Приду поздно".
Наташа, насупив тонкую ниточку черных бровей, недовольно бросила:
– Вот вредный!.. Была бы мама!..
– прошептала она. Ресницы ее мелко задрожали, в горле пересохло. Но она выдержала, не заплакала.
"Странно, с какой стати приснился Костя? Мама - это другое дело. Красивая она!.. На что так обиделся папа? Я ничего не сделала плохого". Стараясь найти всему объяснение, Наташа так и стояла у стола, комкала в пальцах записку отца.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
Через несколько дней Буравлева вызвали в лесхоз. Рано утром он выехал на Гнедом.
В лесу было морозно, тихо. С деревьев почти до самой земли спадали косматые бородищи голубоватого инея. Солнце еще не показывалось. А макушки серебристых елок уже порозовели. На рукав еловой лапы уселся толстый малиновый щур.
"Фить-фить-фить..." Незатейливой песенкой он пытался разбудить утренний сон природы.
"Сейчас бы на лыжи да в лес, - не без сожаления подумал Буравлев.
– А ты, брат, опять едешь по начальству".
Поскрипывали полозья саней. Окутанная паром лошадь выбивала копытами звуки, похожие на весеннюю гулкую капель, будто шла она не по зимнику, а по звонкому льду. Настолько дорога была укатана и утрамбована. Без усилий она преодолевала изредка встречавшиеся крутые пригорки. Кутаясь от стужи в овчинный тулуп, Буравлев не переставал думать о предстоящем разговоре с директором лесхоза. Что он скажет ему? Задание ваше, мол, товарищ Маковеев, выполнить не смог... Как после этого сложатся их отношения? Уже по первым встречам можно было понять, что Маковеев - человек самолюбивый и договориться с ним будет не так-то легко.
"Видать, частенько улыбалась ему жизнь, - рассуждал Буравлев.
– А вот оценить ее, как надо, видимо, не сумел. Диссертацию пишет... А на деле получается: и на горку, и под горку - все одним шагом".
Со смешанным чувством поднимался Буравлев по лесхозовской лестнице. Когда он вошел в директорский кабинет, Маковеев, сидя за широким письменным столом, отчитывал мужчину лет тридцати пяти, в поношенном пальто с цигейковым воротником и серых валенках с высокими голенищами. Примостившись на краешке стула, тот комкал в больших руках рыжую шапку-ушанку и, безучастно относясь к сказанным в его адрес словам, покачивал крупной, с линяющими прядями
Маковеев, откинувшись на спинку кресла, в длинных сухих пальцах вертел карандаш. Не сводя своего острого, напряженного взгляда, он допытывал собеседника:
– А вы что, Ялычев, скажете? Ну!..
– Нечего говорить, вот и все!
– Дерзкие глаза его уставились в молодое, до блеска выбритое лицо директора.
– Платить все равно не будем. Так и знайте. Сами отпускали, а теперь штрафовать, не выйдет!
Маковеев побледнел.
– "Сами отпускали", "штрафовать", - голос его зазвучал резко, надтреснуто.
– Рассуждаете, как малое дитя. Намотайте на ус: пока не внесете штраф, из леса не получите ни одного кола, ни одной хворостинки. Поняли? Вот так-то!..
Широкая рука Ялычева вцепилась в шапку и замерла.
– Судите как вам угодно, только платить не будем!
– твердо сказал он.
– Ваше дело, - холодно проронил Маковеев и, повернувшись к Буравлеву, сказал: - Видали, а? Искромсали без разрешения Ромашовскую дачу и считают себя правыми.
Буравлев промолчал. Лес ему этот был знаком. Еще до войны он ездил туда вместе с отцом. Тогда его, студента лесного техникума, поражали прямые медностволые сосны.
– Разрешили, вот и резали, - не сдавался Ялычев.
– У нас на то документы есть. С вашей подписью.
– Правильно. Только их нужно было сначала передать лесничему. Он бы и подобрал, что надо пилить. А вы что наделали? Сколько загубили деревьев, и каких!.. Ну, что молчите?
– Маковеев потер ладонями лоб и заговорил более спокойным тоном: - Так и скажите правлению: лес отпускать не будем. Сами виноваты. Так и скажите!..
Ялычев надвинул на уши шапку, поднялся. Крупная голова его едва не коснулась потолка. Директорский кабинет сразу стал маленьким и темным. Ялычев сердито взглянул на Маковеева и глыбой вывалился в коридор. Спускаясь с лестницы, грохнул так кулаком по перилам, что те загудели.
– Ну и людишки пошли!
– покачал головой Маковеев и бросил на стол карандаш.
– Таких судить, а не штрафовать надо!
– Он поднял карандаш и, застучав тупым концом в стенку, крикнул: - Лиля, тащи телефонограммы, да поскорей!..
В кабинет вошла высокая, белолицая девушка. Покрашенные в золотисто-рыжеватый цвет волосы копнились на ее голове. Вязаная, с короткими рукавами, голубая кофточка ладно сидела на девушке. Узкая темно-синяя юбка, плотно облегая бедра, оголила округлые колени.
Она положила на стол директора папку с бумагами и тут же маленькими шажками, чувствуя, что на нее обращают внимание, подчеркнуто небрежно пошла к двери.
Маковеев, перехватив взгляд Буравлева, улыбнулся, кашлянул.
– Почему вы, Сергей Иванович, не приступаете к заготовке баланса? строго спросил он.
– Я же, Анатолий Михайлович, написал вам в докладной.
– Буравлев пожевал нижнюю губу, погасив в себе вспышку раздражения.
– Нельзя под вырубку пускать делянки Красного бора. Они же водоохранные!..