Листопад
Шрифт:
Пока егерь обводил по целине лошадь, помощник лесничего и путевой обходчик пробрались через долину к костру.
– Здоров бугай!
– толкая лося ногой, восхищенно оценил Зырянов. Пудов под двадцать пять будет.
– Да, хорош!
– одобрительно покачал головой Ковригин. Он достал из костра горящую головешку, провел ею над тушей.
– Ого! Крепко. В кишки поронул.
– Кровью зашелся, - защелкал языком путевой обходчик и, повернувшись к Маковееву, сказал: - А ты знаешь, куда нас завел? Это же Касьянов брод. В нем когда-то дед нашего теперешнего лесничего
На другой стороне болота, за сосняком, зажглись огоньки. Ковригин вскинул ружье и, не целясь, дважды выстрельнул в них. Огоньки потухли.
– Ушли, проклятые, - проворчал Зырянов.
– Кому здесь быть, как не Корноухому. Давно о нем мечтаю. И верю: встретимся на одной дорожке.
– Их тут целая стая, - пожаловался Маковеев.
– Весь вечер донимали. Жаль, не было заряда.
– Кровь почуяли, вот и прут напропалую.
К костру подошел Шевлюгин. Взглянув на Маковеева, он улыбнулся и протянул ему руку.
– Молодец!
– похвалил он.
– Заряд не зря потратил. Будет из тебя охотник. Считай, что там, на поляне, я был не прав.
Маковеев на нашелся, что сказать, а лишь крепко пожал его плотную, сильную руку.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
От лесничества в глубь Барановских лесов шел березняк. Среди сплошной белизны кое-где в низинах шарами темнели молодые елки. Дальше, у Гнилого урочища, кочкарились топкие болота - места глухариных выводков. За ними начинался сосновый бор. У его опушки, в стороне от проезжей дороги, приткнулся новенький пятистенок. Строился он под сторожку. Но лесник жить в нем отказался, не захотел покидать насиженного гнезда в ближайшей деревне. В новом доме тогда поселился Степан Степанович Ковригин.
Пятистенок был срублен из крупного сосняка, в лапу, с открытой верандой и слуховым окном на восход. За надворьем на небольшой поляне кустились молодые яблони. Впереди, перед окнами, немного отступя, стыли в неподвижности старые, в два-три обхвата, сосны. Даже в солнечные летние дни в комнате от них всегда было по-вечернему сумрачно.
В просторном, пахнущем смолой пятистенке Ковригин чувствовал себя одиноко. Единственную дочь свою лет пять назад выдал замуж. Сына после школы призвали в армию. Оставшись с женой, бывший лесничий как-то потерял интерес ко всему окружающему: стал молчаливым, раздражительным. Пристрастился к выпивке. Жена увещевала, просила одуматься. Он грязно ругался, кидался с кулаками. Однажды она не выдержала, хлопнула дверью и ушла к дочери. Жил Ковригин в просторной избе один.
Несмотря на поздний час, Буравлев застал его в постели. Лежал грузно, недвижно, в помятом пиджаке, в валенках. Скуластое, рябоватое лицо заросло серой щетиной. Под глазами нависли одутловатые мешки. На носу и щеках вздрагивали сине-багровые жилки. В прямом взгляде и тупом, округлом подбородке угадывалась твердость характера.
В комнате было пасмурно и глухо, как в погребе. Прорвавшийся сквозь разрисованные морозом узоры дневной луч пробежал по запыленному чучелу вороны, что над кроватью, коснулся пустых бутылок и запрыгал зайчиком по
Ковригин оторвал от подушки голову, смерил Буравлева недобрым взглядом.
– Перед тем как войти, гостю следует стучаться, - недовольно проворчал он.
– Не барышня, не сглажу.
– Буравлев прошел на середину комнаты, присел на табуретку.
Ковригин почесал волосатую грудь и спустил с кровати ноги. Мелкая дрожь тормошила его тяжелое, огрузневшее тело.
– Мутит, аж дых перехватывает.
– Закрыл глаза, покачал свинцовой головой.
– Может, у тебя, начальник, на похмелку найдется? Расплачусь, не бойся!.. Степан Ковригин еще не совсем пропил себя.
Буравлев осуждающе окинул его взглядом.
В опухших черных глазах Ковригина мелькнула презрительная усмешка.
– С таким, как я, небось за один стол не сядешь. Куда, мол, с таким заварыгой. Что, не правду говорю? Поживи с мое в лесу, может, еще хуже станешь. Весь лоск к черту слетит.
Он вылил из чайника черную, как деготь, заварку в стакан и одним махом опрокинул ее в рот.
– Прошлый раз на собрании ты пытался укусить меня: Ковригин, мол, пьянствует, тянет лесничество назад. А я толстокож. Меня нелегко прокусить. Одубел. К чему мне дипломы там разные? Были бы гроши да харчи хороши. А с елкой или осиной мы без дипломов сумеем столковаться. Вот так-то.
– Ну, ты кончил?
– строго оборвал Буравлсз.
– Мелешь, сам не знаешь что!.. Тряпка ты, а не мужик. Таких слюнтяев на фронте, можно сказать, расстреливали перед строем. В назидание другим.
Ковригин ненавидящим взглядом смерил щуплую фигуру лесничего.
– Герой нашелся! Посмотрим, как запоешь через пару лет. Крылья-то пообобьешь о ветви. Это тебе не дачи, а глухомань. Здесь часто судит сам лес, а прокурорит серый волк с Касьянова брода.
Он сгреб со стола посуду, сунул ее в лохань с помоями.
Буравлев поднялся, легонько толкнул его в плечо:
– А ну давай сюда ведро. Да живо!..
Ковригин ошалело уставился на лесничего.
– Забыл, что такое ведро?
Буравлев обвел взглядом комнату. На затоптанном полу у печки в беспорядке стояли котлы, ушат и заполненные до половины помоями два ведра. Он засучил рукава полушубка, взял ведра и вышел на улицу. Вернулся скоро, расплескивая прозрачную, студеную воду.
Черные колючие глаза Ковригина с любопытством ощупывали гостя. Заметив на руке шрам, синеватый, волнистый, он хрипловато пробасил:
– Где это тебя так?
– Не у пивной, конечно, - пошутил Буравлев.
Ковригин обиженно засопел. Одрябшее лицо его налилось кирпичной краской.
– Ты меня пивной не ткай. Пока сам себе хозяин... А спрашивают тебя по-хорошему - отвечай.
– На фронте, где же больше.
– Пулей?
– Гитлеровцы били железными прутьями.
– В плену, значит!
– в голосе Ковригина проступило сочувствие.
– Как же удалось выкарабкаться?
– Повезло мне редкостно. Попался среди немцев Человек. Вот и живой хожу.