Листопад
Шрифт:
Шевлюгин, подняв тяжелую, пересыпанную сединами голову, не без издевки спросил:
– С какой же стати жалуют?
– Маковеев звонил, - оживился Ковригин.
– На лося едет охотиться.
Мохнатые брови Шевлюгина поползли к переносью.
– Маковеев! Тоже мне охотник, - в голосе его проступило недовольство.
– Намедни у Климовой сторожки к самому носу подогнал ему Буяна. Протягивай руку и за хвост хватай. А он заряд в березку. Мазила! Ему больше пойдет за барышнями стрелять.
– Ты, Матвей Кузьмич, больно строг, - показывая ровный ряд зубов,
– На старуху и то приходит проруха. Анатолий Михайлович еще молодой. Со временем научится бить по цели, - продолжал он.
– Ты уж не обижай его. Малый он свойский.
– "Научится", "свойский", - передразнил его Шевлюгин.
– Что мне с ним - водку пить, что ль? Я понимаю так: коли взял ружье в руки - стреляй по правилам. А ежели в белый свет, как в копейку, - брось и больше не берись. Не порть порохом воздух, он без того всякими дымами испоганен. В таком случае поделикатнее подыщи себе занятие. Вот мой Коська, помоложе его, а скажи - бей в муху - не промажет.
– Сравнил тоже... Коська твой с малых лет по лесу гоняет да в армии три года оттрубил. А этот, кроме матерниной титьки да накрашенных милашек, что еще видел?
Шевлюгин взял со стола отнятые от ложа стволы и приложил к глазу. Будто в подзорную трубу рассматривал через них тускло мерцавшую керосиновую лампу.
Ковригин молча следил за ним. Из разговора он понял одно: Маковеев не пришелся егерю по нутру.
Он был прав. Неприязнь эта началась с неудачной охоты на Буяна. Для Шевлюгина не было больше обиды, чем промах стрелка по пригнанному им зверю. В таких случаях, невзирая ни на какие чины и возраст, ругал охотника безбожно всякими скверными словами. А случалось, что после этого и уходил с тропы...
Сам Шевлюгин отлично стрелял и так же хорошо знал лес. Он знал, где табунятся лоси. Без ошибки обнаруживал зверя. Всегда ему были известны гнездовья водоплавающей и боровой птицы. Вел учет он лисьим и волчьим норам...
И наука эта перешла к нему от отца. Матвею не было еще и десяти лет, когда впервые взял в руки ружье. Сначала стрелял по птице на взлете. К четырнадцати годам - уже без промаха брал зайца. А когда исполнилось шестнадцать лет, прихворнувший отец послал его вместо себя на волчью облаву. И тут молодой охотник одним выстрелом уложил матерого. С тех пор его в свою компанию зачисляли видавшие виды зверовщики.
Тогда его и взяли на должность егеря. Егерем Матвей пробыл недолго началась война. На фронте отличному стрелку вручили снайперскую винтовку. К концу войны на его счету набралось до сотни фашистов.
После войны Шевлюгин вернулся на егерский участок. В Барановском лесу, неподалеку от Приокского лесничества, построил себе на две половины с мезонином дом, обнес его высоким дощатым забором и зажил припеваючи. Слава о Шевлюгине, как об отличном егере, растеклась вешней водой. К нему шли из окрестных и отдаленных деревень, приезжали из городов. И каждый, кто бы ни охотился с ним, пустым домой не возвращался. Он так умело выставлял любую птицу и зверя, так верно наводил их на стрелка, что охотники говорили о нем: это, мол, не егерь, а кудесник.
"Так я же их пасу!" - отшучивался Шевлюгин.
...В сенях заскрипели промерзшие половицы, кто-то усердно заколотил голяком по валенкам. Дверь распахнулась, и через порог, пригибаясь, шагнул Костя. Он молча кивнул Ковригину.
Шевлюгин отстранил от глаз стволы "централки", взглянул на сына.
– Вот Костя пятым номером пойдет, - оживился он.
– Уж этот маху не даст.
– Это куда же меня хотите?
– спросил Костя, потирая озябшие руки. С опаской взглянул на отца, который усердно чистил стволы шомполом.
– На лося облава будет, - пояснил Ковригин.
– Тут я не товарищ.
– Зверей не бьешь, а ружья портишь, - незлобиво проворчал Шевлюгин. В правом стволе вон какую борозду пропахал.
Он вытащил из ствола шомпол и передал стволы сыну. Костя наскоро заглянул в один из них, смущенно пробормотал:
– Да, царапина. Это жаканом проехало. Зарядил на волка, а пуганул в ворону.
Щетинистое лицо Ковригина расплылось в ехидной ухмылке.
– А что? Ворона страшнее волка, - заметил Костя, - а может быть, и хуже. Сколько от нее гибнет птичьих гнезд!.. Будто вы не знаете, Степан Степанович!
– Откуда у тебя вдруг такие знания взялись? Уж не от нового ли начальства?
– Глаза Ковригина мстительно сузились.
– Новый ни при чем, - пробубнил Шевлюгин.
– Мужик как мужик. Видать, с головой. Только не пьет.
– Не простая шишка на ровном месте, а дипломированная, - сказал Ковригин с усмешкой.
– Зря на него дуешься, Степан. В твоих неудачах он не повинен. Что посеял ты, то и пожал.
– Откуда ты такой мудрости набрался?
– сдерживая гнев, с расстановкой спросил Ковригин. Широкие, заросшие волосами ноздри его шумно втянули воздух.
– Ко двору, знать, он тебе пришелся. Сынка, выходит, пристраиваешь.
Шевлюгин посмотрел на Костю, буркнул:
– Ну, ты иди - тебе здесь нечего делать. Небось завтра рано вставать.
Когда Костя вышел, отец, бросив недовольный взгляд на гостя, проворчал:
– Чего чепуху мелешь?
Ковригин, озираясь по сторонам, заговорщицки зашептал:
– Парень твой, видать, с его девкой-то того...
– С какой девкой?
– перебил его Шевлюгин.
– Да с дочкой нового... Понятно? После работы все у конторы крутится: не идет ли она?
Сверлящий взгляд Шевлюгина жестко уставился на гостя.
– Ты что, молодым не был?
– строго спросил он.
– Я бы тебе посоветовал вот что... Придешь домой - переоденься в юбку.
– Зачем?
– не понял Ковригин.
– Тебе больше пристало быть повитухой, чем мужиком. И жить так полегче: что ни пупок, то десятка.
Ковригин вскочил, несколько раз пересек из угла в угол избу, оставляя на полу темные пятна от мокрых валенок. В душе всколыхнулась обида и на себя, и на этого головастого, так больно жалящего словами человека. И тут же, представив себя в старушечьем наряде, не удержался - расхохотался на весь дом.