Листопад
Шрифт:
Набрав охапку дров, едва передвигая ноги, горбясь, он молча понес их в сарай.
Буравлев с болью покинул старика. "Пожалуй, нет ничего ужаснее, чем потерять детей".
3
Наташа росла как былинка на меже. Предоставленная самой себе, девочка убегала в лес, там подражала пению птиц, купалась в стылых омутах, лазила по деревьям, собирала травы. А по вечерам взахлеб рассказывала о своих проделках отцу.
Наташа подросла, стала хозяйкой в доме. Гладила отцу рубашки, штопала носки, готовила обед.
В Приокском лесничестве дом им достался большой и необжитый.
Кабинет отца превратился в настоящий музей На шкафах расселись чучела птиц, простенки заняли витрины с образцами древесных пород. Над притолокой вздыбились лосиные рога. Пониже, сбоку, висело охотничье ружье и набитый патронами патронташ.
Много было книг о лесе. Расставляя их по полкам, она невольно перелистывала их и с интересом прочитывала некоторые страницы. Еще в Дачном, где жила прежде, Наташа мечтала стать лесоводом. Каждый кустик могла назвать, каждую травинку. И считала, что этих знаний ей вполне достаточно. А сейчас поняла: маловато. Она не испугалась такого открытия. Наоборот, в душе проснулось еще большее любопытство. Наташа завидовала людям, которые создавали эти умные книги.
И вместе с тем к ней подкрадывался робкий, но все усиливающийся страх.
Куда же ей идти? В лесную академию или в медицинский?
Наташа боялась крови. Она вспомнила, в Дачное приезжал молодой врач и рассказывал, как студенты в анатомичке вскрывают трупы. Может, кроме бригады лесорубов ей больше некуда и идти?
4
Наташа осторожно вошла в комнату. Отец, склонясь над письменным столом, делал какие-то выписки из толстой книги. Жилистая рука медленно двигалась по бумаге. Под темной ситцевой рубахой отчетливо острились лопатки.
Слышно, как в печке потрескивали дрова, ветер стегал снежной крупой за стеной бревенчатого дома. Вспышки пламени освещали стоящие на полу ящики, простенок, край письменного стола и сгорбленную, костистую фигуру Буравлева. Входная дверь вздрагивала, словно подталкивали ее снаружи. В лесу ухало, стонало, то вдруг врывался какой-то протяжный, хватающий за сердце вой.
Наташа неслышно прошла к отцу и, касаясь ладонью его плеча, тихо позвала:
– Папочка!.. Ну, папа!.. Глаза испортишь.
– Двенадцать тысяч гектаров леса! Ты понимаешь, сколько это? Столько, пожалуй, во всей Западной Германии не найдется. А в наличии всего три клячи и трактор. Да и тот не в полном твоем распоряжении. Вот и хозяйствуй!..
– Буравлев разогнул плечи, горестно взглянул на Наташу.
Она смутно понимала беспокойство отца. Приокское лесничество по сравнению с Дачным, где они прожили пятнадцать лет, почти в десять раз больше. Полторы тысячи гектаров сосняка, разбросанного среди дачных построек, не требовали особого ухода. К тому же то лесничество располагалось поблизости от города. Когда нужна была техника, Буравлев шел к дорожникам. Если они отказывали - то на какой-либо завод, и ему помогали. Здесь все не так.
Наташа "прижалась к отцу, заглянула ему в глаза. Они задумчивые, усталые.
Буравлев отодвинул книги и, привстав, обнял ее за плечи.
– Ну, Сорока-Белобока, с какими
– в голосе зазвучали ласковые нотки.
Она крепче прижалась к нему.
"Как маленькая!" - подумал Буравлев. Бывало, когда он садился за работу, Наташа пристраивалась рядом и на клочке кальки рисовала "человечков". Однажды начертила по кругу какие-то палочки. "Это что?" спросил он, разглядывая "художество". "Загородка", - серьезно ответила маленькая Наташа. "Зачем она тебе?" - удивился Буравлев. "Тебя загораживать. Ты уходишь, а мне скучно".
– "Эх ты, Сорока-Белобока!.."
– Ты знаешь, папа, я повстречалась с сыном егеря. Он о Буяне рассказывал. Лось такой есть. Обещал его показать.
Буравлев потер лоб. Он ясно представил себе Костю, мешковатого парня с добрыми темными глазами, и неодобрительно взглянул на Наташу.
В печке вспыхивали и гасли синие огоньки. Наташа подбросила в топку сухих поленьев, подмела на полу древесную крошку. Пламя охватило дрова, осветило Наташу.
Буравлев в задумчивости поднял на нее глаза и от неожиданности вздрогнул: перед ним стояла Катя. Не может быть! Наташа ведь не ее дочь. Но такая схожесть! Пшеничные косы чуть оттягивали назад голову. На прямом высоком лбу дрожали мелкие пушистые завитки. А эти синие влажные глаза?..
"Нет, этого не может быть. Обман. Это вечная боль говорит во мне". Буравлев устало опустил голову и тихо позвал:
– Иди ко мне, родная. Еще расскажи, что слышала?
– Говорят, что здесь водятся рыси.
Буравлев думал о другом. За что судьба так несправедливо обошла его?..
ГЛАВА ПЯТАЯ
1
В дверь постучали. Буравлев, не одеваясь, вышел в коридор. Стук повторился - настойчивый, по-хозяйски требовательный.
Буравлев рывком распахнул дверь. Вместе с клубами морозного пара через порог шагнул большеголовый, низкорослый человек. На вид ему было не более пятидесяти лет. Пронизывающим взглядом черных глаз вошедший оценивающе охватил комнату.
Он был одет в короткий черненый полушубок и высокие, за колено, валенки. Из-под его правой, прижатой к боку руки дулом вперед торчала совсем еще новенькая бескурковая трехстволка. Вслед за низкорослым, боясь удариться головой о притолоку, горбясь, вошел белолицый моложавый человек в меховой куртке на молнии, в серых бурках. В белолицем Буравлев узнал директора лесхоза Маковеева.
– Матвей Кузьмич Шевлюгин, - четко отрапортовал большеголовый, протягивая Буравлеву руку.
– Здешний егерь. Можно сказать, ваш сосед. А этот, - обернулся он к Маковееву, - Анатолий Михайлович...
– Мы знакомы, - перебил его сухо Буравлев.
– Раздевайтесь и отдыхайте. А я самоварчик поставлю.
– Чай не водка. Много не выпьешь, - пошутил Шевлюгин.
– Найдем что-нибудь и покрепче чая...
– Вы, Сергей Иванович, простите нас за позднее вторжение, - смущенно проговорил Маковеев.
– Мы тут лося гнали. Был уже на мушке и все-таки утек. Поземка помогла. Позатянула след и - ищи ветра в поле. Лазили-лазили, из сил выбились. А тут ваш огонек...
– Мой дом для гостей всегда открыт, - приветливо отозвался Буравлев.