Лиловый
Шрифт:
– - Моя мать сделала меня копией своего первого сына, -- сказал Сет.
– - Чтоб ему провалиться за его лысые гены! ...Он погиб, когда ему не исполнилось и сорока, и Лекс поначалу не хотел разрешать ей создавать меня, но она очень упорствовала, как все матери.
Леарза молчал. Новорожденный младший уже болтал с окружившими его детьми, счастливо улыбаясь им, и его речь действительно была очень похожа на детскую, еще недооформившаяся, с ограниченным словарным запасом. Вышедшие из лаборатории создатели, -- мужчина и женщина, -- стояли в дверях и наблюдали за ними. Для
Он смотрел на этого маленького младшего, на его тонкие, просвечивающие на солнце коралловым пальцы, на его беззащитную детскую улыбку. Казалось, что безвольное тело, лежавшее в лаборатории еще полчаса назад, и это безусловно живое создание не имеют друг к другу никакого отношения. Быть может, если зайти в лабораторию, тело так и будет лежать на своем старом месте?.. Может...
Потом уж Леарзе пришло в голову, что эти люди вдохнули в неживое тело дыхание жизни. Эту неуловимую искру, которая теперь и делала золотистые глаза младшего такими красивыми, совсем человечьими. Что это было, душа?.. заключенная в микросхемы...
Он перевел взгляд на Корвина и Сета, по-прежнему сидевших рядом. И чем эти двое хуже настоящих, живых людей, если у них такие человеческие лица? Как потешно, по-мальчишьи они пробирались сегодня через яблоневый сад, будто замыслившие пакость дети. И пусть в их титановых черепах электронный мозг, сердца у них живые, настоящие: он узнал это сегодня.
А эти люди, относящиеся к ним, как к равным себе, разве они не правы?..
***
Несчастные случаи на заводах происходят постоянно; даже самая хорошая, самая ответственная и бдительная команда рабочих не застрахована от этого. Проклятые машины ломаются всегда внезапно, и их поломки обычно убивают или калечат людей, но тут к этому все давно привыкли, а самые нищие задворки населены инвалидами, медленно умирающими от голода и холода.
Толстая цепь, на которой держался один из ковшей, от времени потрескалась и стала хрупкой, но об этом никто и не догадывался. В один час ей просто суждено было окончательно треснуть, когда машина медленно, натужно скрипя, поднимала ковш, полный раскаленного металла, и за этим ковшом не следили ничьи глаза, кроме светлых глаз надзирателя в каске.
На благо, ковш уже миновал платформу и находился над россыпями шлака, так что повредить никому не мог, пусть последствия его падения и пришлось бы долго разгребать. Наверное, перепуганные падением ковша с кипящим металлом рабочие сильно не сразу вспомнили бы про Черного, который в ту ночь, как и всегда, копался в шлаке со своей широкой лопатой, и только ругались бы, потому что им пришлось бы вытаскивать из наполовину застывшего металла обрывки одежды и куски обгорелой плоти.
Черный как раз поднял голову, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, когда увидел, как оборвалась цепь.
Он не успел даже сообразить, что происходит, только стоял и смотрел, как ковш кренится, как показалась раскаленная добела густая жидкость, как полетели вниз первые ее капли. В следующий момент мир перекрутился перед его глазами,
Кэнги, стоявший рядом, грязно выругался; его глаза неотрывно следили за тем, как металл кипящим потоком обрушился в черные горы шлака, как цепь соскользнула с крюка с лязгом и вниз полетел сам ковш.
Черный, все еще чувствуя боль в плече и предплечье, отупело смотрел туда же. В грохоте работающей печи уже раздались крики, топот бегущих ног; кто-то спешил к ним, кто-то побежал звать управляющих.
– - О, -- выдохнул один из надзирателей, прибежавших на платформу.
– - А я-то думал, нашему Черному каюк. Вовремя ты поднялся оттуда, чумазый!
– - Я не поднялся, -- произнес Черный своим ровным ничего не выражающим голосом.
– - В смысле?
– - Кэнги вытащил меня.
– - Говорят, в минуту опасности человек становится быстрым и сильным, -- рассмеялся тот, -- я и сам не ожидал, что сумею оттащить этого гиганта.
– - Надо же, -- сказал подошедший к ним рабочий.
– - Кто-то потрудился спасти шкуру Черного.
– - Да уж, нашел ради чего рисковать, -- согласился надзиратель.
– - Если бы он и помер, потеря невелика.
– - Ну, все закончилось благополучно, и никто не пострадал, -- сказал тогда Кэнги и с беспечным видом сунул руки в карманы комбинезона.
– - Даже печь останавливать не придется, я думаю, конечно, неприятно будет все это разгребать, но мы справимся.
Черный молча пошел прочь, не слушая, что ответят окружившие Кэнги люди, а они смотрели ему вслед.
– - Даже спасибо тебе не сказал, -- заметил один из рабочих.
– - Вечно он такой. Говорят, его мамка головой стукнула, когда рожала.
– - А я слышал, все дело в его отце, -- возразил другой.
– - Точнее, в его отсутствии, ха-ха.
– - Человек просто перепугался, -- сказал им Кэнги, оглядываясь на уходящего на негнущихся ногах Черного.
– - Отстаньте вы от него. Я бы тоже только и думал, что о бутылке чего-нибудь очень крепкого, после такой-то переделки! Кстати о крепком...
Черный в действительности не соображал, что делает; он брел по платформе, не замечая, что происходит вокруг, и в беспамятстве кое-как добрался до своей каморки, где сел в углу на корточки, -- стульев в комнатке не было, только кривая железная кровать с тощим матрасом, -- и прижался лбом к холодной стене.
Боль в руке понемногу стихала. Черный вдруг понял, что не помнит, каким образом оказался на платформе, все произошедшее было в его голове смазанным, словно сон. Одно он знал наверняка: Кэнги спас его, вовремя увидев падение ковша, соскочил с платформы, схватил Черного за руку и буквально вытащил наверх.
Облик Кэнги в голове Черного все более и более приобретал божественные черты, даже обзавелся неярким ореолом. Особенно Черного удивляла эта беспечная улыбка, почти что не сходившая с лица Кэнги. Что-то было в этой улыбке почти что нечеловеческое: нельзя в этом багровом аду все время оставаться таким веселым.