Лето Мари-Лу
Шрифт:
Я раздумываю, что же мне делать. Я не могу помочь Мари-Лу, пока кровь не остановится.
— Тебе нужно прилечь.
— Привезти коляску?
Мари-Лу кивает.
Я возвращаюсь с коляской и помогаю ей сесть.
— Полежи на кровати, — говорит Мари-Лу.
Я делаю, как она говорит. Послушно лежу кверху носом. Закрываю глаза. Мари-Лу сидит рядом со мной, держа руку в моей руке.
— Будь добра, выключи плиту, — говорю я.
Мы начинаем все сначала. Я поднимаю Мари-Лу и сажаю в тачку. Бегу трусцой по дорожке. Жду
Дома я завариваю Мари-Лу кофе, посматривая, как она делает себе два бутерброда с обезжиренным маслом, купленным специально для нее. Все это время у меня из головы не выходит картина: Мари-Лу стоит в дверном проеме и делает робкий шажок. Конечно, это не настоящий шаг, она словно толкает ногу вперед. Но кое-что меня интересует. Я давно хочу узнать о ее травме. Самое сложное — начать разговор. Найти естественный способ заговорить на эту деликатную тему. Поэтому я молчу и раздумываю.
— В чем дело, Адам? — спрашивает Мари-Лу.
«Спасибо тебе», — мысленно говорю я.
— Вспоминаю, как мы упали. А потом, когда я лежал с разбитым носом, мне показалось, что ты сделала пару шагов…
— Что ты имеешь в виду?
В ее голосе слышна нарочитая резкость и напряженность. Словно хищная птица выглядывает маленькую мышь с высоты своего полета.
— Я думал, ты не можешь.
— Не могу что?
— Ходить.
— Ты называешь это ходьбой?
— Ну, просто я никогда не думал, что человек, сидящий в инвалидной коляске, может ходить. Я имею в виду… понемногу ходить. Раньше я никогда не был знаком с инвалидами.
— У меня же есть ноги, разве ты не видишь?
— Да, но…
— И если иной раз мне удается протащить их несколько дециметров, то ты считаешь, что это достижение, так?
— Нет, не так. Но мне интересно, как это действует. Если ты можешь ходить хоть немного, есть ли шанс, что в будущем ты сможешь ходить по-настоящему?
— Нет, Адам, ничего не выйдет.
— Ты уверена?
— У меня сжались позвонки.
Мне кажется, она едва заметно и слегка презрительно кивает на красноватую салфетку в моей руке и на мой кровоточащий нос.
— Я знаю, но иногда в газетах пишут о людях с сильными травмами, которые смогли вернуться к нормальной жизни.
— Чудес не бывает, Адам.
— Я говорю не о чудесах, а о таких людях, которые благодаря упорным тренировкам снова восстановили подвижность конечностей…
Мари-Лу не отвечает. Тогда я осуществляю давно задуманное:
— А ты бы могла? Если бы тренировалась, как следует?
— Откуда мне знать? Иногда я могу переставлять ноги. Когда расслабляюсь. Или если очень постараюсь. Это разные вещи. Иногда они совсем не двигаются.
— А ты пробовала заниматься регулярно?
— Три года, Адам. Три года. Сначала каждый божий день. Весь первый год был для меня сплошной тренировкой. Ты видел результат: несколько метров. И это все. Несколько метров за три года. Мои ноги не хотят ходить.
Я киваю. Молча сижу какое-то время. Жду, что она продолжит.
—
— Я имел в виду другое.
— Вот что люди не понимают, так это то, что все зависит от вида травмы. Существуют тысячи и тысячи нервных волокон, которые управляют нашими мышцами. Эти чертовски важные нити повсюду в нашем теле. Все дело в них, в этих микроскопически тонких нервных волокнах какого-нибудь жизненно важного нерва, который повреждается или зажимается. Если повезет, то есть шанс натренировать и восстановить мышцу. Нервные волокна могут срастись. Но такое происходит в первый же год. Если этого не случается, то ничего не выйдет. Никогда. Что бы ты ни делал.
— Это твой врач сказал, что у тебя нет шансов?
— Врачи не знают. Они стоят в белых халатах и смотрят на тебя. Замечают, есть ли прогресс или ты просто стоишь и трясешься. Их учат этому. Они просто делают свою работу: надоедают, звонят домой и ругаются, если отлыниваешь от занятий, ободряют, если сидишь в углу и ревешь, когда кажется, что все бесполезно. Благодаря их настойчивости находишь в себе силы не опускать руки.
— Так ты не сдалась?
— Я больше не верю в чудеса. Но я не прекратила заниматься. Я должна продолжать тренировки, как любой другой человек. Мне в каком-то смысле повезло. Позвоночник травмирован в самом низу. Чем выше травма, тем сильнее паралич. Но я не ломала позвоночник. У меня неполное повреждение.
— Что это значит?
— Это значит, что при ударе позвонки сжались. Но я больше не думаю о травме. Я хочу научиться жить заново, научиться жить в этом кресле. Вместо того чтобы мечтать, что однажды смогу ходить или танцевать.
— И как часто ты тренируешься?
— Один раз в неделю.
Я молчу. Ее ответ едва не приводит меня в бешенство: один раз в неделю! Это же совершенно бессмысленно. Просто пшик. Человек умрет от запора, если будет ходить в туалет раз в неделю. Но я сжимаю челюсти.
— Прости меня, — говорю я.
— За что?
— За то, что не знал, через что ты прошла. За то, что задаю тебе такие дурацкие вопросы.
— Ты правильно делаешь, Адам. Можешь и дальше задавать свои дурацкие вопросы.
Но тот самый вопрос, что как пламя жег мои губы, я так и не задал. Этот вопрос преследовал меня три года, будил по ночам, заставлял просыпаться в холодном поту и шептать: «Нет, Мари-Лу! Нет! Не делай этого!» Этот вопрос я так и не задал. Я снова проглотил его. Каждый раз, когда этот жгучий вопрос всплывает из глубины моей памяти, я проглатываю его со слюной снова и снова. Чувствую, как невысказанные слова шипят на языке, а потом превращаются в пар и растворяются в воздухе: «Мари-Лу, неужели ты на самом деле прыгнула с дерева?»