Лето Мари-Лу

Каста Стефан

Вернувшись назад, я помогаю Мари-Лу лечь и сам укладываюсь рядом. Мы лежим на спине, голова Мари-Лу на моей руке, и смотрим на месяц, висящий над лесом, как сияющий бумеранг.

Здесь нет настоящей тишины. С озера доносятся звуки работающего мотора, я догадываюсь, что это парусная лодка, которая ходит на моторе в безветренную погоду. Время от времени издалека долетает приглушенная музыка с вечеринки в какой-нибудь избушке далеко от берега.

— Я люблю спать под открытым небом, — говорит Мари-Лу.

— Я тоже, — говорю я.

Над водой носятся полчища летучих мышей,

дух захватывает лежать почти среди них. Они парят, как маленькие привидения, резко меняя направление своего полета. Одна летучая мышь пролетает так низко, что Мари-Лу с головой укрывается одеялом.

Я вижу, что забыл потушить в кухне свет. Входная дверь не заперта. «Ничего страшного, — думаю я. — Здесь всегда спокойно. Здесь можно доверять людям».

Я сообщаю об этом Мари-Лу, но не получаю ответа.

Я крепче прижимаюсь к ней, прислушиваюсь к ее глубокому, спокойному дыханию. Она дышит в такт волнам. Я пытаюсь дышать так же и засыпаю.

* * *

Я сплю беспокойно. Мне снится странный сон, в котором я стою посреди Парижа совершенно голый. Ко мне подходит Бритт Бёрьессон. Она тоже голая, ее тяжелые груди покачиваются в такт шагам. Она пристально смотрит на меня. Смеется. Затем хватает правой рукой за член и пару раз дергает, как бы проверяя его на прочность. Затем кивает и с вызовом смотрит на меня. «Что ты делаешь?!» — испуганно говорю я. «Вытяни вперед руки, сын мой», — говорит Бритт. Я хочу закричать, что я вовсе не ее сын, что она с кем-то меня путает. Но с моих губ не срывается ни звука. Я стою, широко открыв рот, словно мертвая рыба. Ощупываю руками глаза и понимаю, что это белые выпученные шары. «Я — мертвая рыба», — думаю я и чувствую, как накатывает паника. «Ну же, сын мой», — говорит Бритт, и я понимаю, что больше не могу сопротивляться. Она шарит руками по моему телу, обнимает, тянет за собой. «Нет! — кричу я. — Отпусти меня!» Рядом с нами появляется Бьёрн. Он полностью одет, на голове — серая кепка, сдвинутая на затылок. Он смеется надо мной: «Говори по-французски, парень, а то ни слова не понятно».

* * *

Я просыпаюсь словно от толчка, думая, что немного задремал. Но вокруг уже светло. Солнце выглядывает из-за верхушек деревьев и освещает нашу половину бухты. На другой половине вода темная, как гранит под черешней Мари-Лу.

На мостках сидит чайка и хнычет. Мари-Лу беспокойно возится под одеялом. Чайка взлетает и, возмущенно крича, кружит над нами.

— Что это? — спросонья бурчит Мари-Лу.

— Чайка.

Я осматриваюсь. Вижу пустую бутылку и два фужера с остатками вина. По мосткам разбросана одежда. Пивной бокал с красными цветами. Два окурка. Затылок слегка побаливает, и мне интересно: от вина или от жесткого ложа?

Я выползаю из-под одеяла, натягиваю джинсы, иду в дом и возвращаюсь с зубными щетками и тюбиком зубной пасты. Мари-Лу уже проснулась. Она лежит укрывшись и смотрит на меня. Я выливаю из одного фужера остатки вина, набираю в него воды и ставлю рядом. Выдавливаю пасту на ее щетку и протягиваю ей. Она ставит щетку в фужер.

— Паста падает, — говорю я и киваю на фужер.

Мари-Лу

смотрит на него и тоже кивает.

— Как скажешь, мамочка.

Я несколько раз споласкиваю лицо озерной водой и чувствую, как исчезают последние остатки неприятного сна. Чищу зубы, поглядывая на Мари-Лу. Она все еще нежится под одеялом.

— Пойду, приготовлю завтрак, — говорю я.

По дороге к дому я думаю, что она права, я на самом деле веду себя как настоящая мамаша.

* * *

Мари-Лу хочет позировать.

— Адам, нарисуй меня сейчас! — говорит она мягким, но властным тоном, перед которым я не могу устоять.

Мне бы не хотелось приступать к этой деликатной работе сегодня.

— Ну, давай попробуем, — неохотно говорю я.

— Вот, здорово! Где мне лучше сесть?

Я часто размышлял о том, как буду рисовать Мари-Лу: с фоном или просто одно ее лицо. Сначала хотел отправиться с ней на «наш» луг, потому что именно там она впервые попросила нарисовать ее портрет. Но я предвижу, что это вряд ли получится.

— Может быть здесь, на мостках? — предлагаю я.

— В коляске?

Я задумываюсь. Мне хотелось изобразить ее без коляски. Теперь я сомневаюсь. Стоит ли приукрашивать ее образ, не будет ли это ложью? Или она интересна сама по себе, неважно, в коляске или без нее. Наконец я решаю, что с коляской будет честнее.

— Давай попробуем вон там, рядом с лодкой.

Мари-Лу доезжает почти до края мостков и поворачивается ко мне:

— Я хочу портрет с цветами.

Я качаю головой:

— Нет, Мари-Лу. В рисунке не будет естественности.

— Но я хочу.

— Почему?

— На память о вчерашнем дне. Это был самый лучший день рождения в моей жизни.

— Все равно получится не очень хорошо.

— Ну, хоть несколько цветочков. Ты же так здорово рисуешь цветы.

Она вытаскивает из бокала два стебелька иван-чая и ставит их в пустую бутылку из-под вина. Держит ее перед собой.

— Вот так, — говорит она. — Вместе с ними.

Я смеюсь над ней.

— Ну ладно, пусть будет по-твоему.

Я приношу из дома альбом для эскизов, карандаши и кухонный стул, чтобы быть на одной высоте с Мари-Лу.

— Такое захватывающее чувство, — говорит она.

Я сажусь на стул в нескольких метрах от Мари-Лу. Рассматриваю ее. Прищуриваюсь, затем медленно открываю глаза. Вижу, как на заднем плане у мостков покачивается лодка, блестит зеркально-гладкая поверхность озера, а вдалеке виднеется северный мыс. Я чешу лоб карандашом. Было бы лучше, если бы она сидела во дворе под деревом, свет был бы мягче. Здесь же солнце светит как прожектор.

— Здесь будет плохо, — говорю я.

— Почему?

— Свет слишком резкий. Все кажется плоским.

— Тогда на берегу, — говорит Мари-Лу и показывает ногой, где хочет сидеть.

Я оборачиваюсь и вижу заросли ольхи. Под деревьями свет будет более естественным.

— Давай попробуем там.

* * *

Я ставлю коляску с Мари-Лу под дерево, поворачиваю ее так, чтобы на заднем плане была видна лодка. Беру стул и сажусь в нескольких метрах от нее.