Лепрозорий
Шрифт:
— Ева так Ева. Меня зовут Люциферой. Ты зови Люцией, — маршал кивнула и, поправив ремни, отвернулась. — Можешь пойти со мной, если обещаешь не дать мне сойти с ума.
Ева кивнула, соглашаясь.
— А куда ты идешь?
— Сперва вон к тому озеру, — и Люция, наклонившись, показала рукой на едва различимые блики в лесу. — Советую искупаться, больше чистой воды не будет. Перекрашу волосы, передохну. Поедим. Затем в округ Змей. Тут недалеко граница.
Провидица снова кивнула, озеро так озеро. И, поправив задники туфелек, поспешила за фурией. Люция шагала быстро, хоть
***
Бирюзовая гладь водоема блестела холодно, склонившиеся над ним деревья покачивались, осыпая темные листья, и те кружились, танцевали, сбиваясь в грязную кучу у другого берега.
Ева не знала, как ей быть, стоит ли идти купаться вместе с фурией или подождать на берегу. Осталась стоять, исподлобья наблюдая за Люцией. Боялась разглядывать в открытую, Мерур бы за такое косы повырывал, и парой затрещин она бы не отделалась. Но фурию девочка не смущала. Она равнодушно сбросила куртку, пропитавшуюся потом и кровью байку, размотала рыжие бинты.
И провидицу едва не вывернуло. Она спешно закрыла рот рукой и сдавила пальцами горло, снимая спазм. Не было на спине фурии и сантиметра гладкой кожи. От штанов до лопаток тянулась лепра и сочилась белесой слизью. Болезнь клочками выхватывала куски плоти вдоль хребта. Страшнее всего были шрамы. Рваные, от плетей, от крючьев. Наспех зашитые, растравленные. Отрубленные кости как раз там, где у ангелов росли крылья — свежие кровавые раны. От копчика до плеч, огибая лопатки, тянулись кровоточащие рубцы срезанной кожи, пеньки вырванных перьев торчали из ран. Вот и все, что осталось от крыльев ангелицы.
— Что, жутко, да? — усмехнулась та, оборачиваясь.
Ева замотала головой, едва найдя в себе силы улыбнуться. Но Люция повернулась всем телом, и новый спазм сдавил горло. Та вся была в шрамах, руки исполосованы, залатаны. Живот снедала лепра. Даже на груди не осталось живого места. Обычному человеку такое не вынести.
Люция разделась полностью, но у Евы едва хватило смелости проводить ее взглядом до озера — ногам фурии досталось еще больше, чем спине.
Отвращение и ужас в голове паучонка укладывались в дикую смесь, и она тихо заплакала под деревом, дожидаясь, когда фурия искупается и выкрасит седые волосы в рыжий. Страшно было даже подумать, что пришлось пережить Люции. Вот только от этого паучиха боялась ее еще сильнее. Никого на свете она не боялась так же! Лишь ангела в лиловом гроте, но ведь его не существовало на самом деле. А фурия была совсем рядом, слишком настоящая.
— Ева, ты ведь можешь подлечить мои лопатки? — позвала фурия, выжимая волосы над ворохом сухой листвы.
— Все могу, — промямлила она, унимая дрожь.
— Тогда иди ко мне.
Паучонок, не поднимая глаз, направилась к фурии. Растянула паутину меж пальцев и, сглотнув, подняла голову. И только тогда поняла, что она едва достает лбом Люции до груди, а в плечах уже раза в три.
— Я не дотянусь, — прошептала под нос и уставилась под ноги.
Фурия прошла мимо нее к одежде, натянула на мокрое тело штаны, обула, не завязывая, высокие ботинки.
—
— Ничего не нужно, — прошептала Ева, вставая позади фурии.
Даже чистое тело Люции было серым и измученным. Явно одним заживлением ран не обойтись, тут необходимо было выводить яд кропотливо и долго. Вот только Ева не умела и боялась напортачить. Ведь если ошибется — фурия прибьет ее и не заметит. К тому же, сил было мало, желудок тихо урчал, а в голове разрастался туман от пережитой ночи.
Паучиха тщательно осмотрела спилы костей от крыльев, разрубленную плоть и посеревшую на краях кожу. Кто-то уже поработал над ранами. Костный мозг был начисто вымыт из полых костей, а внутри них была рыжая маслянистая жидкость, пахнущая облепихой. Работа предстояла явно не хлопотная — не сложнее разбитых узловатых коленей телят. И даже эти борозды срезанной кожи, как бы жутко они не выглядели, вполне поддавались лечению. Ева приложила хрупкую паутину к плечам фурии, прикрепляя попрочнее. До чего странной была кожа на ощупь, сама немного шершавая, но каждый шрам гладкий, даже скользкий. Свежая рана едва ощутимо пульсировала под пальцами, а спилы костей растягивали паутину.
Ева, пожевав губами, стала пальцами выдергивать остатки перьев, всякий раз прижимая голову, словно фурия должна была развернуться и ударить. Но фурия не била, и даже не дергалась, когда кожа, противно чавкая, тянулась за пером. Будто даже не чувствовала боли. А может, и впрямь не чувствовала? На копчике остались крохотные перышки, но они явно не причиняли своей хозяйке хлопот, и паучиха не стала их трогать. Осторожно разгладила кожу, промокнула платьем раны и покрыла сверху паутиной. Подтянула неровные ниточки, засеребрившиеся в вечернем свете, и опустила руки, перепачканные в крови.
Люция копалась в куртке, мешала белый порошок во фляжке и считала под нос.
— Я закончила, — пробурчала Ева, осторожно поднимаясь. Широкая паутина отняла много сил, и хотелось только упасть под дерево и уснуть. Слишком долгий день, перенасыщенный, переполненный. И утренняя взбучка за разбитую фарфоровую чашку, и пожар, и фурия с кошмарами. Чересчур много даже для двух дней.
— На! Это тебе за работу, — Люция кинула паучонку закупоренный бурдюк, полный до краев. — Будешь хорошо заботиться обо мне, будет тебе и еда, и вода в придачу. Не будешь — оставлю в лесу, и поминай, как звали. Все поняла?
Ева закивала, еще бы не понять. Ничего в этой жизни не изменилось, и за каждую ошибку все так же следовало платить. Вот только от первого подарка фурии пахло странно. Девочка раскупорила бурдюк и не успела даже поднести к губам, как закашлялась от запаха. Мерур любил такую гадость и часто, громко хохоча, требовал сделать глоточек отвратительной дряни, обжигающей горло. Он звал напиток водкой.
— Это что, водка? — промямлила она, испуганно подняв на фурию глаза. Та встала, потянулась, разминая плечи, и разразилась хохотом.