Лепрозорий
Шрифт:
Императрица переводила взгляд с Хоорса на свою любимую Люциферу и снова на него. Пока не услышала, как маршал читает себе под нос. Что-то на чужом языке, так кошки молились Самсавеилу, считая его своим богом, чтобы он избавил их от мучительной смерти. Глупые кошки! Но зачем это было Люцифере? Под ногами ее были рассыпаны кристаллы, а в руке она крепко держала серебряное блюдце с тлеющими белыми перьями.
Не успела она даже спросить, как Хоорс перехватил ее руки и больно стиснул по запястьям. Бель вскрикнула, но он тут же заткнул ей рот ладонью.
— Я
Императрица не успела даже пискнуть, как Хоорс повалил ее животом на пол и придавил ногой за плечи. Он не видел, что за окном по скользкому фасаду карабкалась та самая кошка, смерть которой он обещал Бель.
Химари подтянулась на дрожащий руках и прильнула к окну. Вжалась щекой в ледяное стекло и перевела дух. До чего же жарко. Оставалось только добраться до парапета под самой крышей, а дальше — рукой подать до заветной башни, всего метров тридцать. Кошка даже повернулась в ее сторону, чтобы удостовериться, что это та самая башня с кожаными шторами и полукруглым столом.
Башня оказалась той, вот только и Хоорс, и Люцифера уже были в ней вместе с Изабель. Но кошку смутило совсем не то, что советник связывал крылья императрице, уперев сапог в ее спину, а то, что делала Люция. В серпе зеркал глупая бескрылая читала по бумажке слова кошачьего ритуала, и Химари с ужасом смотрела на ее губы, читая каждое слово.
— Люция, пожалуйста, ошибись хоть в слове! Хоть в звуке! — волна отчаяния нахлынула на кошку и, вместе с тем, придала сил. Химари понимала, что опоздала. Даже если она ворвется в башню, будет уже поздно. А то и хуже. Никогда не знаешь, чем отомстит незавершенный ритуал.
Она ведь знала. С самого начала знала. Знала!
И кошка стремительно забралась на парапет и боком двинулась в сторону окон. Ей оставалось только смотреть, как Хоорс крепко связывает упирающуюся Бель.
Люция тщательно проговаривала каждое слово, красиво выведенное Хоорсом на мятой бумажке. Перья все еще тлели, и надо было успеть до того момента, как стержни сгорят в пепел.
Хоорс управился с крыльями, завел руку Бель за спину и крепко обвязал запястья. Императрица брыкалась, пыталась что-то кричать, сжав зубами веревку, кажется, проклинала его. Белое личико налилось кровью от ярости и отчаяния. Хоорс потуже связал ее ноги за лодыжки и колени, так, чтобы она даже согнуть их не смогла. Но она все равно дергалась, еще сильнее задирая юбки. Попыталась даже ползти, но советник сел ей на спину, больно придавив крылья. И Бель сдалась. Горько заплакала, упершись лбом в паркет. Сил сопротивляться у нее не осталось. Она что-то яростно шептала, кусая веревку, но больше выла от обиды и боли.
Тогда он слез с нее, ухватил на ворот и потянул в угол. Она только умоляюще посмотрела на него, пытаясь разобрать, что им движет. Глянула на Люцию, торопливо дочитывающую ритуальную молитву.
Люцифера мельком поглядывала на перья, пытаясь успеть с ними вовремя. Белые перья сгорали быстро, один за другим. Опахала сворачивались,
Изабель всхлипнула, когда Хоорс усадил ее к стене и склонился над ней.
— Предатель, предатель! — шептала она в веревку как можно четче, чтобы он услышал. Чтобы понял, как она его ненавидит. Всех их ненавидит! Они врали ей всю ее жизнь! Клялись в верности! В любви! Присягали! Обещали всегда быть рядом. Хранить. Беречь.
— Смотри, моя госпожа, — восторженно прошептал он, насильно поворачивая ее лицом к Люции. — Смотри! Смотри!
Но она обмякла и уронила голову на грудь. Встрепенувшись, Хоорс обернулся.
Люция стояла на коленях, уронив и блюдце, и листок. Смотрела в потолок пустым взглядом. Едва дышала. Белая, как снег.
Покачнулась и рухнула в лиловую пыль.
***
Люцифера с трудом продрала глаза. Попыталась пошевелиться, на даже шелохнуться не смогла. Все вокруг было в жутком тумане, хуже того, она ничего не могла вспомнить.
Какой-то стол, дубовый, массивный, с тушей зверя и воткнутым в нее топором. У самой ножки стола — голова пумы, смотрящая на нее мертвыми грустными глазами. Тяжелые шторы. Огромная дверь. Серп зеркал и целый ворох пыли. И в этих лиловых осколках — она сама. Отдельно. Чужими глазами.
Умерла?! Но нет, что-то шло не так. Или наоборот — именно так! Все, абсолютно все, что происходило, она видела со стороны. Просто помутнение. Все же, умерла. Как и обещали ангелы — выпорхнула из грешного тела, сорок дней проведет рядом с ним и отправится к Богу. Да, еще сорок дней.
Ее мысли рассыпались жуткой ложью, потому что она, там, посреди лиловой пыли, приподнялась на локтях. И посмотрела в свою душу, словно видела ее насквозь. И Люция не нашла в себе даже мысли. Не понимала. Не могла разобрать. Тело жило отдельно, само по себе, без нее. И она даже не чувствовала его.
К бескрылой подбежал Хоорс, прервал круг пыли и принялся помогать. Стоило той Люции твердо встать на ноги, как она отпихнула советника и бросилась в туше мертвого зверя. Спешно достала из ящичка нож. Положила руку на доску. Замахнувшись, воткнула лезвие в ладонь. И залилась радостным смехом. Смехом Люции!
— Хоорс? — мягко позвала она, с теплой улыбкой смотря на проткнутую руку. — Знаешь, знаешь, что я чувствую? — воскликнула, показывая ему окровавленную ладонь.
Он медленно подошел к ней и кивнул, понимая.
А она смотрела на него и по-детски улыбалась.
— Я чувствую холодную твердую сталь. Но боли — боли нет совсем. И я, — пыталась она подобрать слова, — словно не помню, какая она.
Это невозможно, и Люция пыталась прогнать чудовищное наваждение. Все вокруг было как в тумане — вязким, тягучим, тяжелым. Но как будто настоящим — ярким, четким. За окном было видно Химари. Глупая кошка, ты опоздала. Так торопилась, едва не срываясь с карниза, спешила, бежала, кричала. Спасибо, за заботу, глупая кошка.