Лепрозорий
Шрифт:
Тряхнув головой, она повела паучонка к маленьким кристаллам поближе к двери. Ева вяло последовала за ней.
Внутри паучонка бушевала целая буря. Опутывающий ее свет казался не просто прекрасным, дарил не только счастье. Но и что-то еще, не поддающееся пониманию. Виски ныли, голова наливалась свинцом. Она знала, что это за место, и помнила хозяина сада. Воспоминания дробились, крошились, будто их насильно запихивали в ее маленькую голову.
Евин разум раскалывался, трескался, разбивался. Осколки его смешивались, разрывая сознание. Она вспоминала, как
Не в силах терпеть чудовищную боль, Ева заорала, что было мочи. Вырвала руку, из последних сил растянула на непослушных пальцах паутину и вплела в виски.
Воспоминания зашевелились снова, укладываясь по порядку, от паучьей жизни к самой первой. Осколки памяти вставали на свои места – тысячами разбитых зеркал. Время между ними стиралось, они смешивались в одну бесконечную жизнь. Ева рухнула на колени, тяжело дыша, переживая вспышками одну жизнь за другой. Сотни, тысячи раз. Разум сходил с ума.
— Ева? — такой далекий, совсем чужой голос на мгновения выхватил из мучительного забытья. Ева подняла голову и посмотрела на склонившуюся над ней женщину чужими глазами. Пыталась вспомнить, кто она, что здесь делает, и как ее зовут.
Люцифера.
Разбитая мозаика прожитых жизней сложилась до самого конца. И ужас, нечеловеческий ужас поглотил ее душу. Ева с трудом отвернулась от спутницы. С тревогой глянула в сияющий проход. И буря новых воспоминаний затопила ее целиком.
Он ждал ее все эти жизни.
— Сэм! — заорала Ева, насколько хватило легких. — Сэм! — закричала, вытирая слезы. — Сэм, — позвала сорвавшимся голосом и побежала к нему.
Она сбивала ноги, спотыкаясь о кристальные камни. Дрожала, едва находя в себе силы совладать с неуклюжим телом. Но все равно вошла в святую обитель.
Люция осталась одна. И ее разрывало от неконтролируемого страха, любопытства и тревоги за паучонка. А еще она совершенно не понимала, что произошло. Но знала точно – без провидицы из сада не уйдет. Подобрала брошенную катану и бросилась следом.
Яркий свет райского сада ослепил ее, заставил остановиться и сильно зажмуриться. Но глаза быстро привыкли, и можно было разглядеть само сердце горы.
Оно и впрямь напоминало сердце - огромная пещера даже пульсировала подобно ему. И везде, всюду были кристаллы, словно горевшие изнутри. Все звенело, играло, пело волнительными трелями. Такие же кристальные деревья росли, шелестели, раскачивали лиловые яблоки, цвели. Без света, без ветра, без насекомых и птиц. Райский сад был пуст, тем и прекрасен. Лиловые реки утекали из кристально-чистого озера, унося с собой кристальные лепестки. Высеченные пунцовые ступени вели вкруг грота на самый верх, где на серебряных цепях висел распятый серафим.
Ева поила его с рук, встав на цыпочки на самом краю кристальной лестницы.
— Самсавеил, — выдохнула Люция, чувствуя,
***
— Я вспомнила, — тихо прошептала Ева, наблюдая, как жадно пьет Самсавеил из ее черных ладошек. — Все вспомнила. И тебя, и себя, — отряхнула руки и посмотрела ангелу в глаза. — Ты не узнаешь меня, Сэм?
Он улыбнулся.
— Ты — моя Ева. Радость моя.
Паучонок шмыгнула носом, раскрыла рот, чтобы спросить еще, но не решилась. Разве было у нее право снова ждать его любви? Маленькое чудовище, когда-то бывшее прекрасной девушкой. Она не ждала от него ничего, и только терла глаза, пытаясь унять слезы.
Он молча разглядывал каждую черточку ее опухшего от слез лица, каждую ссадину, каждую царапину. А она украдкой, боязливо поглядывала на него - на сияющую лиловым кожу, бархатную, искрящуюся, на такие же лиловые крылья.
— Я не брошу тебя здесь, — всхлипнула она, мокрыми ладонями касаясь его худых щек. И бархатный песок осыпался, обнажив белоснежную кожу. — Боже, Сэм, ты весь в пыли, — протянула она, пальцами отряхивая его лицо и волосы.
Он терпеливо закрыл глаза, позволив паучонку умыть его. Молча стал дожидаться, пока она уймется. Но она старательно отряхивала черные волосы, и не могла остановиться.
— Прости, что так долго шла, — прошептала она, отряхивая руки. — Прости, что боялась.
Люция бесшумно подошла сзади и приобняла одной рукой Еву за плечи. Паучонок вздрогнула и сжалась от нахлынувшего страха.
— Кто ты? — спросила Люция ангела, сжав рукоять опущенного меча.
— А ты? — усмехнулся он, подняв на нее глаза.
И бескрылая запнулась, его вопрос, как и ее, требовал больше, чем просто имя. Действительно, кто же она? Уже не ангел, крылья не вернуть. И даже не маршал, предатели не в почете. Человек — давно уже нет.
— Ты — Люцифера. Предательница крылатых. Та, кто посмел пойти против природы, против судьбы. Редкая смелость, а, Люцифера? — хмыкнул он. — А я Самсавеил. Глупец, решивший, что люди прекрасны, раз одна из них, — кивнул он на Еву, — так любит их всех.
— Я вижу, как они прекрасны, — протянула Люция, разглядывая неестественно вывернутые в плечах руки ангела. От запястий тянулись цепи к стенам грота. Даже крылья были пробиты кольцами и распяты.
Самсавеил горько рассмеялся, но даже его смех успокаивал.
— Ты помнишь свои крылья?
Люция кивнула, все еще чувствуя, как саднят лопатки и плоть возле сломанных костей.
— Это мои крылья, — тихо произнес он. — С этого все и началось. Раз сын ангела и человеческой женщины родился крылатым, может, и все смогут летать? — с издевкой произнес он. — Долетят до бога, спросят, любит ли он их?! — язвительно прошипел Самсавеил, дернув крепкими оковами.
— Долетели, — протянула бескрылая, в замешательстве разглядывая первого ангела. Белокожий, черноволосый, с такими же черными глазами. Исхудавший, костлявый. Лиловый бархат переливался на его выступающих ребрах и бедрах. Крохотные пурпурные кристаллы обручем медленно плыли у его головы. Нимб, как в легендах.