Лекарь Алхимик
Шрифт:
Да и сам глава клана не горел желанием видеть собственного отпрыска с книгами в руках, уткнувшимся в чертежи и магические руны. Всё было проще: качай силу, осваивай техники, повышай ранг. Остальное — «не мужское дело».
И всё шло именно так, просто и предсказуемо, до тех пор, пока Алексей не потерял свой ранг.
Вот тогда и началась его «весёлая» жизнь — без статуса, без защиты и без права на ошибку.
Я продолжил осматривать помещение, цепляясь взглядом за детали.
Над столом висела одна-единственная большая картина. На ней — вся его
Жена сидела в кресле, руки спокойно сложены на коленях; старшая — прямая, с тем же упрямством во взгляде, что и сейчас у Елены; младшая тянулась к отцу, смеясь, — Платонов держал её на руках, чуть наклонив голову, с редкой для него мягкой улыбкой.
Никаких позолоченных рам, пафосных поз, гербов и подписей.
Просто семья. Ничего лишнего.
Я уже видел подобные кабинеты. В прошлой жизни — десятки. И в этой — достаточно. У отца этого тела был почти такой же: удобный, холодный уголок, где решались дела клана и никого не интересовало, как там его собственный сын. Только там, в отличие от этого места, не было ни одной фотографии. Ни намёка на семью.
Что уж говорить, любовью к своим отпрыскам Лазарев явно не отличался.
Здесь было иначе.
Платонов прошёл к столу, но садиться не стал. Остановился сбоку, опёрся ладонью о гладкую поверхность, словно не знал как начать разговор. Потом медленно провёл ими по столешнице.
Его пальцы нащупали рамку. Небольшую, металлическую, с тонкой гравировкой. Он поднял её. На фотографии — молодая женщина, устало, но счастливо улыбающаяся в камеру, и маленькая девочка у неё на коленях. Та самая Елена — только лет на пятнадцать моложе, с живыми глазами, с румянцем на щеках.
Георгий задержал взгляд на снимке чуть дольше. Что-то сжалось у него на лице — и тут же спряталось за холодной маской. Он аккуратно поставил рамку чуть в сторону, так, чтобы она была перед глазами, но не мешала столу.
Затем неторопливо подошёл к массивному каменному столу у другой стены. Стол был покрыт тонкими рунами — ледяными, голубыми, от них к полу тянулся лёгкий пар. Разделочный, ритуальный или просто охлаждающий — сложно сказать с первого взгляда, но явно не декоративный.
Из встроенной в край стола ниши он достал два толстых стакана и бутылку с тёмным алкоголем. Откупорил, плеснул на глаз, потом бросил в стекло пару кубиков льда. Те со звоном ударились о стекло и закачались.
— Будешь? — спросил он, поднимая второй стакан в мою сторону.
Голос был ровным, но я уже видел: рука чуть дрожит. Стекло отозвалось лёгким звоном.
Я выставил ладонь, отказываясь.
— Откажусь, — сказал я. — И тебе не советую. Хоть ты и состоишь в клане лекарей, не играй со здоровьем — проиграешь.
— И ты можешь мне это говорить после всего, что видел…? — грустно усмехнулся он.
Усмехнулся — и всё равно опрокинул в себя пару глотков. Лёд звякнул о стекло, когда он поставил стакан обратно. Георгий опёрся ладонями о край каменного
— Максим… — тихо сказал он, потом поправился, — нет, Алексей.
Он будто пробовал оба имени на вкус, решая, какое в данный момент лучше будет использовать.
— Ты ведь с ней побеседовал, — продолжил он, — и понимаешь, какой позиции она придерживается.
Я скользнул взглядом к рамке с фотографией, а потом вернулся к нему.
— Что она уверена, что ей осталось не больше пары месяцев, — сказал я вслух то, что он сам боялся произнести. — Да. Я это понял.
Он сжал пальцы сильнее. Костяшки побелели.
— И ты считаешь… — начал он, но я не дал ему докрутить мысль до «неизбежно».
— Нет, — перебил я жёстко. — Я считаю, что вылечить её можно. Но для этого нужны ингредиенты. И не из разряда тех, что продаются в ближайшей аптеке.
Он поднял голову. Во взгляде впервые за всё время промелькнуло не только отчаяние, но и слабый, колкий интерес.
— Я знаю, — тяжело вздохнул он. — Об этом я и хотел с тобой поговорить.
— Так говори, — я сразу обрезал возможные заходы издалека. Времени на красивые подступы у нас не было.
Он выпрямился, взял стакан в руку, немного покрутил его, будто собираясь с мыслями. Потом всё-таки поставил обратно, не делая нового глотка.
— Торговый союз отказался продавать мне любые ингредиенты, — сказал он прямо, без попытки смягчить. — Все кланы, все аффилированные поставщики. Доступ перекрыт.
Я хмыкнул.
— Причина, я так понимаю, в том, что ты до сих пор числишься в клане лекарей, — подытожил я. — И тебя считают частью их старой политики. Или теми, кто должен расплачиваться.
— Да, — он криво усмехнулся. — Они так не говорят вслух, но смысл тот самый. «Последствия прошлых решений клана», — процитировал он чей-то голос. — Удобная формулировка. Для них.
Я провёл пальцем по ручке кувшина, стоявшего рядом. Стекло было холодным, как будто вода внутри до сих пор тянула на себя остатки яда.
— Значит, прямые поставки закрыты, — вслух оформил то, что уже понял. — Здесь нужны обходные пути. Что с искателями? Тоже от ворот поворот?
— Да, — сжав ладони в кулаки, процедил Платонов. — Они всё ещё помнят, как клан полез в их рынок. Хоть формально мы и пошли тогда на мировую, уступили, подписали, что надо… Сейчас, когда им выгодно, они решили об этом забыть. В мою пользу точно не играть собираются.
Он усмехнулся коротко, безрадостно:
— То, что сделали лекари, — он запнулся, сжав губы, — теперь откликается мне. Я даже через подставное лицо не могу ничего купить. Они просто завысили цены на всё, что мне нужно, в десять раз. Аукцион по редким позициям вообще отменили. Теперь продают только «для своих» — тех, кто не отвернулся во время упадка.
Мужчина злился. Видно было, как его буквально крутит изнутри: привычка контролировать ситуацию сталкивалась с реальностью, где его старые связи обернулись удавкой.