Ледолом
Шрифт:
Григорий опять сжимает ее плечо, усаживает на лавку.
— Яшка на тебе не женится. Я это последний раз говорю.
Фимка ежится, перебирает оборку кофты.
— А за тебя, что ли, пойду? Этому тоже не быть. Я это тебе тоже не раз говорила…
— Не женится Яшка, — упрямо повторяет Гуляш.
— Женится…
Григорий притопнул нетерпеливо:
— Слушай мои слова! Я не вру. Яшки скоро не будет здесь. Что тогда? Отвечай! Мне некогда больше ждать, — я в ваших местах тоже недолго проживу.
— Тогда сам женится, —
Гуляш, резко свистнув, садится рядом с ней на лавку.
— Зачем болтаешь то, чему сама не веришь? Для него мир — закон. А мир его за женитьбу осудит.
— Не женится — буду на воспитание спрашивать…
Гуляш поднимается, плотно занавешивает окна, запирает дверь.
— Старик скупой, — жестко говорит он. — Да и что ему за расчет? Сама подумай. Живешь ты на отшибе. Деньжонки у тебя водятся. Долго ли — лихому человеку. Долго ли Филиппу человека найти. Вот тебе и воспитание…
Фимка еще ниже опускает голову, начинает жалобно всхлипывать.
— Брось! — приказывает Гуляш. — Я тебя никому не отдам. А если и отдам, то земле, искалеченную. — Дрожащей твердой ладонью он гладит ей колено. — Мы уедем из ваших глухих мест. Я опять примусь за работу, а ты будешь только франтить. Я сделаю из тебя такую маруху, которой шпанский свет не видел.
Заплаканными глазами Фимка глядит в передний угол на иконы и что-то шепчет.
— Громче! — требует Гуляш. — Я ничего не слышу.
— Погоди, подумаю недельку-другую.
— Ну, ну, подумай! Я могу еще немного потерпеть.
Он вскидывает ружье, уходит, прокрадывается на Волгу и скрывается в лесу…
В Усладе тревожно хлопают двери, суетятся люди и торопливо бегут на окраину деревни, к гумнам.
Этим же утром, чуть позже, Самсон Дерябин громким стуком в ставень разбудил Анку и Семена.
— Дело темное и пьяное, — сказал он, садясь на лавку и почти до полу свешивая между колен свои длинные руки. — Языка мы хорошего потеряли, главного доказчика лишились…
Пастух швырнул на стол полотенце. Еще ничего не понимая, он почувствовал — произошло нечто страшное.
— Утром, — продолжал Самсон, — Парфеновы вышли на гумно поить скотину. Колодец у них глубокий — сажени три, а воды полтора аршина. Глядят… Одним словом — ноги торчат. Бегут за мной. Вытащили… Наш покойный председатель Алексей Митрич Окулов собственной личностью.
Семен как-то странно оскалил зубы, выругался. Спросил после молчания:
— Спьяна это он или со страху?
— Говорю — дело темное. Торчал в колодце ночь и не отмок: винищем и от мертвого разит. Жалеть нечего, человек гнилой… — Дерябин выщипывает и сует в рот седеющие волосы бороды. — Одно плохо: без языка остались!
Втроем они торопливо идут к Парфенову гумну. Еще издали видна толпа. Перед Самсоном и пастухом все расступились. Бывший председатель лежит на снегу, прикрытый пологом. Заходится плачем беременная жена Окулова. О полог вытирает руки толстенький румяный фельдшер
— Никаких внешних признаков насильственной смерти, — говорит он Семену. — На левом виске синяк: это он хватился о сруб, когда летел. Можно вскрыть. Без вскрытия видно, что в пьяном виде свалился.
— Допился, — слышатся голоса.
— Это его черти затащили. Вон Калдин как напьется, так и начинает их ловить. Один раз они его под борону утащили.
Пастух откинул полог. Лицо Окулова затянуто тонкой ледяной коркой и налито синевой, рот полураскрыт. Одна нога выпрямлена, другая согнута в коленке. Левая рука скрючена, словно обшаривает что-то вокруг себя, правая напряженно вытянута.
— Инстинктивный жест при падении вниз головой, — поясняет фельдшер.
Пастух идет к колодцу и всматривается в сугроб. Но снег всюду измят, будто по нему прогнали табун лошадей. Семен заглянул в черную бездонную дыру колодца, оттуда дохнуло теплым неприятным запахом.
— Давайте подпишем акт, — предложил Федор Николаевич.
Семен поскреб обросшую за ночь, небритую щеку:
— Как о смерти быка?
Федор Николаевич смущенно пожал плечами:
— Как хотите. Вызывайте из волости милицию.
Пастух взял акт. Там уже красуется хвостатая подпись Дерябина.
— Довольно и этого, — проворчал Семен.
По дороге в Совет он спросил Самсона:
— Не зря подписал?
Сторожко оглянувшись, Дерябин ответил:
— Я свою линию держу: надо показать, что у нас нет никаких подозрений, а сами тихонько вызовем из волости властей. Впрочем, толку от этого мало, — добавил он. — Жалко — главного доказчика потеряли…
— Неправда, — возразила Анка. — Федосеич главный, понятно?..
Самсон подмигнул ей:
— Помалкивай. Этого пуще глаза беречь надо.
Через несколько дней из волости приехал милиционер. Он вызывал дряхлого Вахлая Стаканыча, который показал, что даже под топором не вспомнит — был у него в тот вечер Окулов или нет. Опросы населения пользы не принесли.
В связи с последними событиями в Усладе и гибелью Окулова пастух созвал в читальне закрытое собрание комсомольской ячейки. Пригласил и демобилизованного танкиста Гордея Конушкина. Молоденький, но солидный в движениях Гордей сел к столу, положил перед собою лист бумаги и аккуратно заточенный карандаш, приготовясь записывать, что услышит, — вероятно, вот так же обстоятельно он вел себя и на политзанятиях в своей части. Иногда он трогал верхнюю губу — должно быть, ему доставляло удовольствие прикасаться к пробивающимся усикам.