Ледолом
Шрифт:
Гасилин так начал свое сообщение:
— Самих нас пока не бьют, хотя и пытаются. Но нам подрезают языки. От врага другого и ждать нельзя. Молиться о помощи нам не пристало, надо браться за дубинки. Мы чувствуем, чья рука подрезает, только схватить не можем. А не схвачен — не вор. Поймать нужно вражью руку — вот первая наша задача!..
После этих слов один из пареньков быстро юркнул за дверь. Конушкин строго посмотрел вслед ему, спросил:
— Это кто такой? Я не всех ребят знаю из подросшей молодежи.
— Петя Лущилин — Корнилов сын, — объяснил Сергунька Дерябин.
—
— Думаю, что на сегодня не вернется, — сказал Сергунька.
— Он пугливый очень, — добавила Груня Пилясова, сидевшая рядом с Сергунькой. — Вчера мы, девчата, забоялись с посиделок в колодец за водой идти. Просим: «Петя, проводи». — «Нет, говорит, нынче по ночам страшно стало».
Конушкин молча вышел из читальни. Вскоре, вернувшись, сообщил:
— Не обнаружил. Трус — бойцам не помощник. Без труса людей не меньше, а больше.
Семен продолжал:
— Силаевскую шайку из Совета мы вышибли. А вот властью распорядиться как следует еще не умеем. Пришло время понять себя властью!
— Объявить Усладу на военном положении — и дело с концом, — предложил Ванюшка Чеботарев. — А кулаков посадить в холодную, как заложников.
— Нет! — Пастух хлопнул ладонью по столу. — Перехватил ты, Ванюшка. Любишь ты перехватывать… Я план один составил. Какой — пока промолчу. Плохо вы, ребята, умеете секреты держать, приходится временно молчать. Вот посоветуюсь с вновь прибывшим кандидатом партии товарищем Конушкиным, тогда будем проводить план. А в это время за Филиппом надо строже присматривать…
— У него новый работник появился, — заметил кто-то из комсомольцев.
Но Гасилин не придал значения этому замечанию — мало ли у Силаева перебывало батраков — и закончил свою речь:
— Такова на сегодняшний день картина.
Слово попросил Конушкин. Держа перед глазами лист бумаги, он говорил:
— Вот я выслушал и записал все происшедшие высказывания. И все же картина мне на сегодняшний день не ясна. Зря горячился здесь товарищ Чеботарев. Что значит объявить Усладу на военном положении? Это значит — назначай военного коменданта местности. Нет у нас такого права. Я прошу докладчика объяснить, как в Совете по-законному распоряжаются властью? Если его план — временная тайна, пусть молчит. Но желательно выслушать о других принятых мерах.
— Есть такие меры, — вспомнил пастух, — только я позабыл сказать. Например, уволен мельник Емельян Сосипатров.
Семен уже понял, что Конушкин — человек требовательный, ему подавай не слова, а факты. Он готов помочь в деле, но и с других спросит.
— Правильный поступок, — одобрил Гордей. — А что творится в кооперативе?
— Наша ревизия нашла там жульничество, как на ладони. Председателя кооперации Гафарова тоже надо немедленно гнать.
— И это верно.
— Нет, не верно! — вдруг возразила Анка.
Она поднялась с места. С ней творится сегодня что-то неладное: стоит и покачивается, кусает губы, говорит с трудом.
— Почему так находите? — спросил Конушкин.
— Прогнать недолго, а торговать кто будет?
— Что же, по-твоему, воров держать? — загорячился пастух.
— Не надо держать. А все-таки
— Она права, — указал Конушкин пальцем на Анку. — Присоединяюсь.
Собрание стало в тупик. Кем заменить Гафарова? На мельнице проще, там старший рабочий вполне справится, а торговлю знает во всей Усладе только Гафаров.
— Что же ты предлагаешь? — нетерпеливо допытывался пастух.
— Ничего не предлагаю, — медленно проговорила Анка. — Я только ставлю на обсуждение. Думайте.
Она село на место, тяжело дыша, согнувшись, почти припав грудью к столу. Семен так занят собранием, что не замечает странного ее поведения.
Неожиданно выручил Ванюшка Чеботарев. С выражением отчаянной решимости на своем веснушчатом, птичьем лице он сказал:
— Может, я очень смел, пусть другие поправят… Уроки с Андрюшкой Зыковым у меня скоро кончатся. Гармошку я почти что изучил, скоро освобождаюсь…
— Да брось ты с гармошкой, — сердито прикрикнул пастух. — Переходи к делу.
— Перехожу… Не знаю, позволяют ли правила… Одним словом, — если по акту Гафарова продолжать преследовать, но на работе временно оставить, а к нему для обучения торговой хитрости приставить молодого комсомольца? Выдвигаю свою кандидатуру. Чувствую, у меня дело пойдет на все сто процентов.
Гасилин сразу повеселел:
— А ведь подходяще будет! Ванюшка справится, он арифметик. Исчерпан вопрос.
— Минутку, не исчерпан, — остановил въедливый Конушкин. — Опять возвращаюсь к распорядку властью. Завоеванную власть полагается укрепить экономической силой. Мало кулака распатронить. Надо прикончить с крестьянской бедностью. А прикончить ее можно только в артели. Так учит командование. Наш председатель Совета не торопится открыть организационное собрание желающих. А комсомолец Сергей Дерябин плохо разъясняет своему отцу…
— Разъясняю, — с обидой сказал Сергунька.
— И что же вы разъяснили?
— С матерью советуется, с соседями.
— Удовлетворен, — закончил Конушкин, — только пусть поторопится, народ взволнован.
Отпустив комсомольцев, Семен задержал Конушкина и сказал ему:
— В план свой я думаю вовлечь еще одного верного человека: того же Самсона Дерябина.
Конушкин чуть поморщился, но все же согласился:
— Не возражаю, если заслуживает.
— Тогда пошли!
Втроем они закрылись в боковушке при сельсовете. Пастух положил обе руки на костлявые плечи Дерябина, крепко сжал:
— Хоть ты и беспартийный, но душа у тебя в основном правильная. Решили мы с Конушкиным тебе довериться… Как думаешь, что делать будем? Нас бьют, а мы все еще кулаками машем…
Дерябин качает головой, лезет в карман за подаренной Анкой махоркой.
— Видно, приходится их через коленку гнуть, чтобы хряснуло. Только — умело надо, тонко. А то знаешь как бывает, когда дугу гнут: вырвется конец — и хвать тебя по зубам.
— Тонко, тонко! — подтверждает Семен. — Умно ты рассуждаешь. Значит, так: опишу я подробно в бумаге, что знаем и в чем подозреваем, и направим с бумагой надежного посланца в волость, к Евдокиму Федоровичу Ситнову.