Круг
Шрифт:
– Значит, кто-то один всегда оказывается беззащитным, – произносит Мину. – И пока этот кто-то жив, все остальные в безопасности. Но если этот кто-то умирает…
– …то приходит очередь кого-то другого оказаться вне защиты, – заканчивает Линнея.
Мину наугад ищет следующий шаг в логической цепочке.
– Элиас, должно быть, был первым, кто оказался вне защиты, – говорит она. – Когда он умер, пришла очередь Ребекки. А потом моя. Это я нахожусь сейчас вне защиты.
Они обе долго молчат.
– Но почему нападение на тебя провалилось? –
– Не знаю, – отвечает Мину.
И думает про черный дым. Про то, как она смогла развеять его, во всяком случае, на некоторое время. Было бы хорошо рассказать об этом Линнее, но сама мысль о таком разговоре почему-то кажется Мину запретной.
– Очень может быть, завтра мы получим ответ на все вопросы, – говорит Линнея. – После разговора с Густавом.
– Будем надеяться.
– Боишься?
Линнея, наверное, единственный человек на свете, кому может прийти в голову задать такой вопрос.
– Нет, жду не дождусь, – отвечает Мину.
Линнея смеется. И добавляет, уже серьезно:
– Удачи.
Они прощаются, и Мину снова ложится на кровать.
Она закрывает глаза. Мысли обрушиваются на нее лавиной, странно, что она еще не погребена под ней.
Почему Элиас и Ребекка погибли, а ей позволили выжить?
Элиас погиб в школе. Ребекка тоже.
«Школа – это вместилище зла».
Может, тот, кто преследует их, не так силен вне школы?
Она думает про расщелину на школьном дворе.
Она думает про кроваво-красную луну, нависшую всей тяжестью над шепчущимися лесами Энгельсфорса.
Она думает про кота, про письмо, которое Николаус написал сам себе. Про последние слова. Memento Mori. Помни о смерти.
Она думает про список вопросов Густаву, который составила сегодня вечером. Она думает про Густава у библиотеки и про Густава в темноте у виадука. Густав, которого любила Ребекка. Густав, который, возможно, убил ее.
«Я не могу. Я не могу сделать этого. Я не буду слушаться».
Эти слова преследуют Мину до тех пор, пока она не засыпает.
50
Солнце просачивается сквозь полуоткрытые жалюзи в гостиной Николауса. Анна-Карин сидит, наклонившись вперед на стуле, и смотрит на свои ноги. На ней красные носки. Большой палец левой ноги торчит наружу.
Она рассказала все, от начала до конца, ни разу не посмотрев Николаусу в глаза. Про маму. Про кипящую воду. Про Яри. Про «несчастный случай». Который на самом деле был нападением на нее. Про то, как она пыталась геройствовать и к какой это привело катастрофе. Она только что закончила рассказывать про дедушку. Больше сказать нечего. Она рассказала все до конца, а Николаус до сих пор молчит.
Анна-Карин проводит ногой по полу, что-то липкое цепляется к ее носку. Наклонившись, она отцепляет
– Эктоплазма, – говорит Николаус. – Они на днях проводили ритуал. Да, ты ведь тоже косвенно в нем участвовала, насколько я понял.
Анна-Карин поднимает глаза. Николаус ласково смотрит на нее. Все это время она сидела, ожидая выговора. И теперь едва справляется со слезами. С тех пор как она вчера навестила дедушку, ей постоянно хочется плакать. Как будто наружу выходят все годы старательно подавляемого горя.
– Вы ненавидите меня? – спрашивает Анна-Карин.
– Разумеется, нет.
– Но остальные ненавидят, да? Они не могут иначе относиться ко мне.
– Никто не ненавидит тебя, Анна-Карин, – спокойно говорит Николаус. – Но тебе, и правда, следовало рассказать нам обо всем раньше.
Анна-Карин кивает.
– Мне было стыдно.
– Все мы когда-то делаем то, за что нам бывает стыдно, – говорит Николаус.
– Но я натворила слишком много бед.
Николаус наклоняет голову и вдруг становится чуть-чуть похож на дедушку Анны-Карин.
– Задумайся на мгновение над моей судьбой. Единственное мое предназначение – быть вашим провожатым. А мы уже потеряли двоих Избранных. Если кто и должен стыдиться, так это я.
– А вы стыдитесь?
– Раньше – да, – говорит он. – А потом понял, что моя жалость к себе стала убежищем, в котором я скрывался от остального мира.
Анна-Карин не говорит ни слова. Она вертит в руках белый комочек. Он кажется теплым.
– Ты совершила много ошибок. Но так же, как тебе надо научиться прощать близких людей, тебе надо научиться прощать саму себя. Многое можно простить, Анна-Карин. Нужно только уметь принять прощение.
Анна-Карин медленно осознает слова Николауса. Снова думает про дедушку.
«Я буду любить тебя, даже если ты оступишься. Даже если сделаешь что-то не так, я все равно буду любить тебя, и если кто-то пожелает тебе зла, я буду защищать тебя до последней капли крови».
– Я боюсь того, что скажут остальные, – почти шепчет Анна-Карин. – Было бы легче, если бы я могла рассказать им каждой по отдельности… Во всяком случае, не всем сразу.
– Начни с того, кому ты больше доверяешь. А потом соберем остальных.
Анна-Карин кивает.
– Я думала об одной вещи в тот вечер, – говорит она. – Тот, кто напал на меня… Густав, или его двойник, или кто он там есть. Он, должно быть, похож на меня.
– Что ты имеешь в виду?
– Голос в голове, который командовал мной. Это похоже на то, что я делала с другими людьми. Тот, кто пытается убить нас, – наверняка ведьма знака земли.
Таунхаус, где живет семья Густава, находится на окраине города. Снежный покров искрится под послеполуденным солнцем. Длинные голые ветки берез покрыты тонким слоем льда и кажутся сделанными из хрупкого стекла. За полем медленно течет черная вода канала. Мину думает, как часто, должно быть, Ребекка ходила этой дорогой к Густаву.