Круг
Шрифт:
– С удовольствием. Что будем делать? – спрашивает он.
– Просто встретимся. Но к нам родственники приехали, – врет Мину дальше. – Может, встретимся у тебя?
Она старается говорить максимально естественно.
– Давай, конечно. В первой половине дня у меня тренировка, но в четыре я освобожусь. Тебе удобно?
– А у тебя будет кто-нибудь дома? – Вопрос звучит так двусмысленно, что теперь уже не только уши, но и щеки Мину заливаются красной краской. – Я имею в виду, если мы захотим поболтать.
– Я понимаю, – отвечает он.
– Тогда до завтра, – говорит Мину.
Вдруг Густав подается вперед и обнимает ее, Мину с трудом сдерживается, чтобы не отпрянуть. Она помнит, как он притянул ее к себе там, в темноте у виадука. Но это объятие совсем другое.
– Я так рад, что мы увидимся, – произносит он, отпуская ее. – Мне казалось, ты избегаешь меня.
Мину снова концентрируется на его переносице.
– Совсем нет! – говорит она. – С какой стати?
49
Ребристые стены холла выкрашены в депрессивный мятно-зеленый цвет. На уровне пояса кто-то нарисовал полоску орнамента с веселыми уточками. От этих уточек и стены, и сама комната почему-то кажутся в тысячу раз противнее.
Анна-Карин сидит на софе и смотрит в пространство перед собой. За дверью бегает туда-сюда медицинский персонал. Некоторые врачи и сестры разговаривают друг с другом чересчур громко, как будто забыв, что это больница, что здесь лежат и умирают люди. Слышно, как попискивают и громко звенят в палатах сигналы о помощи.
Анна-Карин снова смотрит на уточек. Улыбаясь друг другу вздернутыми клювами, они радостно маршируют под какую-то задорную музыку. Анна-Карин вдруг понимает, почему утки производят на нее такое тягостное впечатление: в этой комнате люди переживают за своих близких, с которыми случилось несчастье. И кто-то решил при помощи веселых рисунков поднять этим людям настроение. Как будто бодрые утки могут что-то исправить.
Медбрат с руками, испещренными безвкусной татуировкой, заглядывает в комнату и приглашает Анну-Карин следовать за ним. Они закончили брать у дедушки анализы, теперь можно пройти в палату.
Анна-Карин идет за медбратом по коридору, и ей кажется, будто все на нее косятся: Смотрите-ка, идет. Ни разу не навестила своего бедного дедушку. Хороша внучка.
Медбрат останавливается перед дверью палаты и жестом показывает Анне-Карин, что она может зайти.
Анна-Карин смотрит на открытую дверь. Больше всего ей сейчас хочется убежать отсюда. Пронестись сломя голову по длинным коридорам, выбежать на свежий воздух, прочь от запаха больницы и больных тел. Прочь от дедушки.
Дедушка.
Она идет мимо медсестры. Тщательно моет руки в маленькой раковине у двери, до самых
Комната кажется призрачной в слабом послеполуденном свете. На ближайшей к двери кровати лежит старый человек с пальцами, скрюченными, как звериные когти. Его глаза сильно зажмурены, беззубый рот хватает воздух. Анна-Карин холодеет, потом понимает, что это не дедушка, и быстро прошмыгивает мимо чужого старика в глубь палаты.
Наполовину задернутая светло-желтая занавеска отделяет кровати друг от друга.
Сначала она видит только очертания ног под синим казенным одеялом. Еще несколько шагов, и она видит руки, лежащие на одеяле. В тыльные стороны обеих ладоней воткнуты большие иглы, закрепленные похожим на бумагу скотчем. От них ведут длинные трубки. Конец еще одной трубки скрывается под одеялом. На другом ее конце – у пола – болтается мешок с мочой.
Анна-Карин делает еще несколько шагов. Видит лицо дедушки.
В бледном свете дня оно кажется почти прозрачным. Из носа дедушки тоже торчит трубка. На полу у кровати стоит капельница. Слабо пищит аппарат с проводами, которые исчезают под воротом дедушкиной ночной рубашки. Он как машина, в которую вкачивают и из которой выводят жидкость.
Анна-Карин делает последние несколько шагов до изголовья кровати.
– Дедушка, – говорит она.
Он поворачивается к ней. Черты лица ввалились. Но морщин почему-то стало меньше. Это ее дедушка, но как будто не он. Всего того, что есть он – сила, ум, жизнь… – в этой кровати нет.
Анна-Карин хочет обнять его, но не осмеливается. Она боится сделать ему больно. Боится, что он не хочет, чтобы она его обнимала.
– Дедушка… Это я. Анна-Карин.
Дедушка молча смотрит на нее. Непонятно, узнает ли он ее.
Только сейчас Анна-Карин замечает, что плачет.
Первый раз за много лет.
– Прости меня. Это все из-за меня, – шепчет она, всхлипывая. – Прости меня.
Дедушка моргает. Кажется, будто он изо всех сил пытается сфокусировать свой взгляд. Мама говорит: в него вливают столько лекарств, что он ничего не воспринимает.
– Они говорили мне, что это опасно, – продолжает Анна-Карин. – Но я никогда не думала, что это может быть опасно для кого-то, кроме меня. И уж тем более для тебя. Но теперь с этим покончено.
Она осторожно берет его руку, стараясь не задеть иглы.
– Мне надо было остановиться раньше. Послушаться совета остальных. Я понимаю это теперь, но уже поздно. Я все испортила. Дедушка, ты должен поправиться. Пожалуйста, пожалуйста.
Дедушка снова моргает, открывает рот и произносит несколько слов. Они едва различимы, но Анна-Карин слышит, что он говорит по-фински. Этот язык она часто слышала ребенком, но так и не выучила.