Кровь
Шрифт:
Огонь потушен. Инспектор устало отдувается:
— Upam, da je nacrt za nujne primere. Dejansko bolje je, da ne igramo z ognjem. (Надеюсь, что это вариант на крайний случай. Всё-таки с огнем лучше не шутить.)
Из часовни, неся опустевший огнетушитель, выходит Драган:
— Kaj pravite, inspektor? (Что скажите, инспектор?)
И тот отвечает с искренним воодушевлением:
— Pozar na izhodu ne bo ga ustavil. Mora tudi biti ogenj znotraj kapele. (Горящий выход его не остановит. Надо, чтобы и внутри часовни горело.)
Даниель, опустив глаза:
— Ja, to je dobra ideja. (Да,
Лиза не скрывает улыбки, остальные сохраняют невозмутимый вид, как будто ничего особенного не происходит.
Компания, всё ещё не отошедшая от увиденного, медленно идет от часовни к замку. Все возбужденно переговариваются: Инспектор и доктор Пеклич, Даниель, Лиза и Бэла (Драгана поблизости нет). Даниель галантно напоминает девушкам о ловушках под окнами, те притормаживают, сворачивая правее.
Тут в метре от них воздух сверху вниз прорезает нечто трудно различимое и смачно шмякается в снег прямо на серебряные колья, издав отвратительный звонкий хруст. Лиза непроизвольно взвизгивает и отскакивает, схватившись за плечо Даниеля. Остальные на мгновение в ступоре замолкают. Насаженная на колья, в снегу красуется обезображенная голова манекена в средневековом шлеме. Инспектор беззвучно ругается. В замковом окне прямо над головой всей компании заливается заразительным озорным смехом Тинек.
***
Все (инспектор, доктор Пеклич, Даниель, Лиза, Бэла, Тинек и госпожа Ковач) собрались в просторной зале замка. Тут пустовато. Пробивающийся из узких окон свет едва рассеивает тени в обширном помещении. По стенам висят скудные экспонаты, драпировки, какие-то карты и пояснения к ним. В одном углу устроена довольно корявая диорама: пластиковая средневековая красавица, обряженная в грязно-синее одеяние, провожает в поход безголового воина в мутно-бордовой тунике. Бутафория всей сценки видна невооруженным взглядом.
Даниель с невозмутимым видом начинает пристраивать к шее воина пострадавшую от рук Тинека голову. Инспектор хмуро наблюдает за процессом и в то же время крепко держит Тинека за плечо. Госпожа Ковач осыпает мальчугана упрёками и оплеухами, в ответ на что он пытается состроить виноватое лицо (хотя улыбка так и лезет наружу) и слабо прикрывается свободной рукой.
Бэла и Лиза, не забывающая фотографировать всё подряд, осматривают небогатую обстановку. На одной из стен среди глянцевитых плакатов с видами замка они обнаруживают парные портреты. Пожилой мужчина с длинным желтоватым лицом и по-собачьи грустными глазами. Молодая немного бледная женщина с тяжелыми тёмными косами, прикрытыми лёгкой, как паутинка, полупрозрачной тканью. Бэла останавливается у портретов и вглядывается в них с напряженным вниманием.
Просторная светлая комната. Молодая женщина в богатом красном одеянии низко склоняет увенчанную тяжелыми тёмными косами голову.
Бэла читает надписи на табличках под портретами, беззвучно двигая губами: «Wolfred Seelandski, 9 stoletje» (Вольфред из Зееланда, IX век), «Katarina Seelandska, 9 stoletje» (Катарина из Зееланда, IX век). Женский портрет, по-видимому, интересует её сильнее. Она сосредоточенно скользит взглядом по глянцевитой поверхности, испещренной многочисленными трещинами.
Лиза давно стоит в другом конце залы, где на стене отливает алюминиевым блеском какая-то неправдоподобная амуниция. За спиной Бэлы Даниель, инспектор и госпожа Ковач уже все вместе энергично трудятся над реконструкцией воина. К одиноко стоящей Бэле подходит доктор Пеклич:
— Это копии, к сожалению, но довольно приличные.
Бэла:
— Доктор… э-э-э… а-а-а… — очевидно, взволнованная, она никак не может сформулировать свою мысль и только перебирает междометия, указывая на портрет.
Доктор, нацепив очки, наклоняется к картине и присматривается к табличке:
— Ах! Катарина Озерская! Вот Вы о чем, — выпрямившись, добродушно смотрит на Бэлу, — Да, я помню наш разговор. Но не думаю, что эта та самая Катарина. Эту князь Вольфред привез собой из Баварии. Она прожила очень недолго и считалась… (подбирает слово) так скажем, своеобразной личностью.
Бэла, по-видимому, не понимает этого иносказания и продолжает вопросительно смотреть на доктора. И тот добавляет:
— Она была весьма нелюдима, страдала провалами в памяти и острой неприязнью ко всему местному. Так что, как видите, это совершенно другая Катарина. По слухам, она закончила жизнь самоубийством.
Бэла смотрит на портрет с грустью и горечью.
Женщина в красном платье, с тяжелыми тёмными косами, стоит на краю башенной стены, прижимая к груди младенца.
— А дети? У нее были дети? — затаив дыхание, спрашивает Бэла.
— Нет.
Доктор, кажется, и сам заинтересовался портретом. Он вытаскивает телефон и набирает что-то, шепча себе под нос: «Radovedno je…» (Это любопытно…) Бэла внимательно следит за действиями доктора, и он, заметив её взгляд, привычным жестом снимает очки и поясняет:
— «Morte accepta, regrediar». Такого девиза я раньше не встречал. Вам знакома Латынь?
— Ну, вообще-то, у меня медицинское образование.
— О! — почтительный поклон.
— Тут есть «смерть» и… — Бэла многозначительно прищуривается.
Доктор тактично приходит ей на помощь:
— Совершенно верно. «Смерть приняв, я вернусь». Любопытно, не правда ли?
Бэла на секунду замирает, но доктор выводит её из задумчивости:
— Позвольте и мне полюбопытствовать. Ваша встреча с господином Громовым?..
Бэла без особого энтузиазма:
— Я видела его всего лишь несколько минут. А его лицо, так вообще, пару секунд. Он был в очках и в медицинской маске, как будто у него насморк.
Доктор слушает с явным удовольствием.
— Его лицо, насколько я помню, было какое-то неестественное, вроде бы и молодое, и старое одновременно. А вампиры могут стареть?
Доктор оживляется:
— Вопрос далеко не праздный! Принято считать, что после своего обращения вампиры остаются неизменными. Даже если они получают какие-либо ранения, то после нескольких часов, проведенных в родной земле, полностью восстанавливаются. Всё это так и не совсем так.