Крестная мать
Шрифт:
— Может, правда, ее Катей заменить, Михаил Анатольевич? С Катей мы вам чего угодно изобразим.
— Да Катя изобразит, конечно, — согласился Захарьян. — Но мне нужно, чтобы Полозова сыграла. В конце концов она тут работает. И у нее нюансы тоньше, убедительнее. А мне правда жизни нужна. Правда! Такая, как у Бунина. Понимаешь? Почему писатель может написать в своей вещи эротическую и даже сексуальную сцену, а я, режиссер, не могу ее поставить?! Абсурд! Наши зрители обо всем уже хорошо осведомлены, может быть, и лучше нас с тобой. Мы, в конце концов, можем пойти на компромисс, написать в афише: «Спектакль для юношей и девушек от шестнадцати и старше».
— Что от меня-то требуется? — с прежней готовностью спросил Саня — его уже разбирало любопытство.
Захарьян
— Я хочу, дружище, чтобы у Мити с Аленкой все было по-настоящему, как в повести. Понял?
Зайцев от изумления некоторое время лишь хлопал длинными и загнутыми, как у девушки, ресницами. Наконец перевел дух:
— Это что же… настоящий половой акт?!
— Ну, ты же читал у Ивана Алексеевича: там не играются.
— Да-а… — Саня крутнул коротко стриженой лобастой головой. — Придумали вы, Михаил Анатольевич. Если у нас в Камерном театре Наташа Буйнова только раздевается в пьесе Бергмана, то нам с Марийкой, выходит, еще на одну ступеньку надо подняться?
Захарьян живо повернулся к нему.
— Вот именно! Это ты хорошо сказал — подняться на новую ступень. Искусство не может и не должно стоять на месте. Да и потом, Саня, нам не придется Америку открывать, все уже открыто! Мы лишь последователи, подражатели. Даже в Придонске нас опередили. И сезойа не пройдет, как в том же Камерном театре сделают то, что мы с тобой только собираемся.
— Ну, а как это все будет выглядеть, Михаил Анатольевич?
— Ну как, — Захарьян сдвинул брови. — Вы будете в шалаше, вечер, сумерки, ни черта же не видно… Света мы мало дадим — так, контуры тел, движения. Но — подлинные движения! Настоящие!
Парень шумно вздохнул, вытер ладонью мгновенно взмокший лоб. Вот это да-а… Вот это режиссура!
— Полозова не согласится, — уверенно сказал он.
— Не согласится, — ровно повторил Захарьян, маясь с окурком сигареты — куда бы его деть? — Но, может, ей и не стоит обо всем говорить, а сыграть экспромтом, а, Саня? Ты подумай. А я со своей стороны подумаю, как подготовить Марию. Надо этот психологический рубеж перепрыгнуть, надо. Тем более, что есть мощный стимул.
— Какой?
— Те, кто хочет увидеть «Тайную любовь…», каждому актеру, кто будет занят в этом спектакле, в виде премии обещают заплатить по три месячных оклада.
— Фью-у-у…
— А исполнителям главных ролей, то есть, тебе и Полозовой, — по миллиону. Годится? Только ты Марии, дружище, ничего про деньги не говори, я сам, понял? Сам.
Зайцев некоторое время сидел в прострации. Сказал потом:
— Я бы рискнул, Михаил Анатольевич. Коньячку только граммов по сто принять перед спектаклем… Для храбрости.
— Ты, главное, позабудь про стыд, не стесняйся, — Захарьян совсем по-дружески обнимал актера за плечи. — Делай свое дело, играй роль, а Мария будет вынуждена партнерствовать в сцене. По роли она придет в шалаш за своими пятью рублями. Вот и пусть отрабатывает. Ха-ха-ха…
— Ладно, я понял. Рискну! — Саня решительно поднялся. — Будь что будет. Переплюнем мы с вами, Михаил Анатольевич, и наш Камерный, и даже Запад. Хотя меня могут забрать потом в милицию.
Зайцев встал, стукнул кулаком о кулак, глаза его вспыхнули каким-то странным, бесовским светом.
Поднялся и Захарьян. Стоял рядом спокойный, уверенный в себе, решительно настроенный. И эти решительность и уверенность в успехе задуманного незаметно, но быстро перетекали к актеру.
— Я тебе маленький секрет открою, — говорил Михаил Анатольевич, когда они пошли уже между рядами пустых кресел к сцене. — На премьеру мы народ повзрослее позовем, понял? Спонсоры наши придут, друзья этих спонсоров… Тебе, может быть, один раз и придется так откровенно сыграть сцену в шалаше. А там как наша примадонна пожелает. Договорились?
— Рискну! — еще раз сказал Саня.
…Часа три спустя, когда в театре наступило затишье, и актеры отправились отдохнуть перед вечерним спектаклем, Захарьян вошел в свой небольшой темноватый кабинет, окнами выходящий во двор кинотеатра, снял телефонную
— Антон Михайлович, это Захарьян. Докладываю: нужная работа в театре проведена. Принципиальное согласие парня получено. На премьере обещаю вам с друзьями сюрприз. Как заказывали. Надеюсь, получится.
— Ну и прекрасно! — живо отвечал Городецкий. — Друзья как раз у меня — и Феликс Иванович, и Аркадий Вадимович, передают вам привет… Что ж, Михаил Анатольевич, благодарю. Пока на словах. Но все, что мы пообещали и вам лично, и вашим актерам, все будет исполнено. Постарайтесь довести дело до конца. Народ жаждет Зрелища, и он должен его увидеть! Десять «лимонов» это Зрелище стоит, как вы думаете?
— Я с вами полностью согласен, Антон Михайлович! — Даже в кабинете, где его никто не видел, Захарьян как-то привычно, еще с партийных времен, гнулся над столом, сыпал бисером благодарственных, мало к чему обязывающих слов…
Потом бросил трубку, вытянул ноги, закурил.
«Да, Мария, дорого тебе чужие миллионы станут, очень дорого!» — думал он без злорадства, а больше с сочувствием — Полозова все же хорошая актриса. Михаил Анатольевич прекрасно это понимал. Но теперь, в жуткое для искусства время, он был по рукам и ногам связан помощью спонсоров — Городецкого, Дерикота, еще двух-трех состоятельных дам из банков и фирм. Гнул он минуту назад спину и перед сынком Вадима Иннокентьевича Каменцева, заместителя главы областной администрации. Вадим Иннокентьевич не курировал местное искусство, нет, но через его руки шли деньги, в том числе и на помощь учреждениям культуры. В администрации могли дать помощь ТЮЗу, а могли и не дать. От многих причин это зависело, и, конечно же, — от личных симпатий и антипатий. И связей. А Городецкий, Дерикот, Аркадий Каменцев — разве это не связи для него, Захарьяна? Разве это не власть — сегодняшняя, реальная? Разве не они заказывают музыку?
М-да. Жаль Полозову, жаль. Повела она себя с молодыми богачами не лучшим образом. Что ж, пусть теперь расплачивается.
Глава девятнадцатая
«Офис» у частного детектива Виктора Боброва — одно название: крохотная комнатка в полуподвальном помещении, в которую солнечный свет, наверное, никогда не попадает, зато стоит поднять глаза к единственному зарешеченному окну, и взору открывались ноги прохожих, в основном почему-то женские. Впрочем, офис имел другое преимущество — он был в центре города и располагал телефоном, а это для детективов факт немаловажный. За офис (одна из высвободившихся кладовок обнищавшей поликлиники) с Боброва драли весьма внушительную сумму, но энергичный детектив все же сводил концы с концами, ибо сумел найти в миллионном городе клиентуру и в целом на жизнь зарабатывал. В недалеком прошлом Бобров оставил службу в милиции (верой и правдой отбухал в родных органах четверть века), вышел было на пенсию, но здоровому пятидесятилетнему мужику сидеть дома не глянулось, силы еще были. Поначалу Бобров устроился начальником охраны на завод, где ремонтировали трамваи и троллейбусы, но громадный опыт оперативной работы здесь почти не пригодился: воровать-то, конечно, и на этом заводе воровали, но так, по мелочам — то ведро краски кто-нибудь из работяг умыкнет, то какой-нибудь инженеришка потащит к забору трубу или уголок на дачу… Словом, через год Бобров заскучал и решил пуститься в новое, совершенно незнакомое дело — частный сыск. Похо-дил-помаялся по родным милицейским кабинетам, собирая справки, что он не судимый и не псих, что имеет право заниматься такой деятельностью и носить оружие. Месяца через три выдали, наконец, лицензию, а потом и соответствующее удостоверение, которое Бобров с гордостью положил перед внимательно слушающим его Анатолием Дорошем.