Крестная мать
Шрифт:
Дорош выхватил у него из кармана пистолет, приблизил свирепые глаза к самому лицу охранника.
— Не узнал, что ли?
— Узнал… Дорош, ты случайно не ошибся адресом? — Лукашин беспомощно оглянулся — никого. Темень, ночь, холодный ветер с каплями дождя или мокрого снега, не поймешь. Кричать, звать на помощь бесполезно: до ближайшего дома с яркими вечерними огнями — метров четыреста пятьдесят, а то и больше. Кто услышит? И, главное, кто побежит на выручку? Значит, надо рассчитывать только на себя.
Лукашин шагнул было назад, принял
— И я тебя, собака, тогда узнал, когда ты мне ребра с помощниками считал. Мразь!
— Ну это… Дорош. Погоди! Давай потолкуем спокойно.
— А чего толковать?! — И Дорош резким и несильным движением сломал Лукашину два пальца на вывернутой за спину руке.
Лукашин заорал было благим матом, но Дорош ударил его в солнечное сплетение, и тот подавился криком, смолк.
Дорош же вел себя совершенно хладнокровно.
— Слушай сюда, Лукашин. Двоих из вас я теперь знаю, выследил. Кто еще двое? Ну? Кто меня калечил? Говори, гнида! — Он взялся за другую руку Лукашина.
— Ты что, зверь, что ли, Дорош? — взвыл тот, чувствуя, что вот-вот хрустнут и эти пальцы. — Кости у живого человека ломаешь! С-сука!
— Это тебе за «суку»! — Дорош коленом саданул Лукашина в пах. — Говори!
Лукашин не выдержал:
— Борька Пилюгин! A-а… Пусти, Дорош!.. Возле автовокзала Борька живет. В доме, где кафе.
— Знаю. Кто второй?
— Это крутой парень, Дорош. Не трогай его. Он два раза сидел, ему человека убить, что муху прихлопнуть.
— Говори, гад!
— А-а-а… Да Юрик это Лапшин. Он из Борового, из пригорода. На электричке на работу ездит.
— Понял. И этого найду.
— Не ищи никого, Дорош, — хлюпая носом, плача от боли, просил Лукашин. — Убьют тебя. Скажи спасибо, что в тот раз пожалели. Я ведь защитил, парни хотели добить тебя. Ты бы уже трупом был.
— Я и говорю «спасибо»! — Носком кожаного, прочного ботинка с толстой подошвой Дорош резко ударил Лукашина в голень правой ноги. Тот, охнув, заскрипев зубами, повалился на землю, стал кататься в грязи, подтянув ногу к подбородку, матерился. Теперь ни идти, ни делать что-либо изуродованными руками он не мог.
Дорош склонился над ним.
— Слушай сюда, Лукашин. Охотиться за мной не советую. И говорить о нашей встрече кому-нибудь из своих тоже не рекомендую, понял? Прогоришь, пожалеешь. Скажешь шефу, что напали какие-то хулиганы, избили, «Макаров» отняли. Может, из-за оружия и напали, знали, что ты его с собой таскаешь. Полежишь недельки две-три, отдохнешь.
— Ты же поломал меня всего, курва! Какая неделька-другая?!
— Будешь ругаться, совсем доломаю, ни один хирург не соберет, я это умею, меня этому учили.
Дорош повернул голову— приближалась со стороны гаражей какая-то машина с включенными фарами. Стал поднимать Лукашина: — Вставай!.. И ковыляй дальше. Ну!
Лукашин кое-как, с помощью Дороша, поднялся,
— Не бей больше, Дорош! Больно же! Что ж ты, как этот… сердца у тебя нет. Диверсант, да и только.
— Я и есть диверсант. «Духов» в Афгане только так мотал!
— Я же не «дух»! И Городецкий мне не поверит, что хулиганы на меня напали, что я не смог отбиться. Со мной никогда такого не случалось, он знает.
— Ладно, про хулиганов не поверит, мы сейчас еще что-нибудь придумаем. — Дорош повернулся спиной к фарам машины, загородил и Лукашина. Потом, когда машина проскочила, продолжал: — Рассказывать теперь ты будешь не Городецкому, а мне. Понял?
— Да о чем рассказывать? Я тебе про парней все сказал.
— Всё, что у вас в «Мечте» делается.
— Да чего там интересного? Сидят, звонят, разговаривают, бумаги перекладывают.
Дорош больно, каблуком, наступил на левую, пока что здоровую ногу Лукашина, и тот снова взвыл.
— Ты думаешь, я не знаю, где «БМВ», на котором вы шефа своего возили? И не догадываюсь, почему ты не в милицию пошел, а к частному детективу писульку написал?
Лукашин напрягся всем телом, спросил со страхом в голосе:
— Какой еще «БМВ», Дорош? Откуда ты… взял?
— Да я за тобой, гнида, неделю уже тенью хожу, оба твои гаража знаю. Здесь у тебя «девятка» стоит, а там, на Юго-Западе, в «Вихре» — украденный «БМВ». В четыреста втором гараже. Умыкнул у шефа, у фирмы, в милицию постеснялся обратиться, Городецкому напел, наверно, что лучше в частное сыскное бюро обратиться. А там, у Боброва, теперь я работаю, понял? Тебе надо было по-тихому все обставить, да и шеф твой шума не любит, у самого рыло в пуху… Вляпался ты, Лукашин, в дерьмо по самые уши. И народную «Мечту» на миллионы нагрел, и перед шефом теперь как будешь выглядеть?
Лукашин кулем снова сполз на мокрый и грязный асфальт, стал на колени, протянул к Дорошу руки:
— Толя! Пощади! Любую информацию, все, что тебе нужно, знать будешь. Как только узнаю — и ты в тот же день все будешь знать. Говори, что тебе у нас в фирме интересно, все буду узнавать. И парням нашим ничего про встречу с тобой не скажу, не бойся. Они били, не я! Ты же видел.
— Видел. А ты руководил.
— Ну… прости, Толя! Не сам я, сказали… А Городецкому скажу, мол, шел из гаража, темно, упал в открытый колодец, пьяный был, не заметил…
— Годится. — Дорош помедлил. — Ладно, вставай, нечего ползать. Уважать себя надо… Будешь звонить мне домой, вечерами. Часов в восемь. Называйся… Олегом Петровичем. Жене ничего не передавай, разговаривать только со мной.
— Да понял я все, не маленький. О-ох, господи, что ж ты руку мне поломал, другую вывернул… нога! Ох! Я же не со зла тогда, во дворе у тебя. Приказали тебя побить, ну и… Что же вы в чека не били, что ли?
— В чека может, и били, а при мне, в госбезопасности, — нет. И вообще, не трогай КГБ, это не твоего ума дело.