Крестная мать

Либрусек

Валерий Михайлович Барабашов 

Крестная мать

Роман

 

Глава первая

Труп сына,

Ванечки, привезли из Чечни глубокой ночью, шестнадцатого декабря[1]. Татьяна с Алексеем давно уже спали, когда в прихожей несмело, по-ночному, тренькнул звонок. Татьяна, спавшая на диване в гостиной, приподняла голову — приснилось, что ли? Но звонок повторился, и она, накинув халат, сонная, подошла к двери, спросила негромко: «Кто?»

— Морозовы здесь живут? — спросил мужской голос.

— Да, здесь. А что?

— Откройте, пожалуйста. Я из военкомата. Майор Щербатых.

— Какой еще военкомат? Третий час ночи.

— И все же, откройте. — Голос за дверью был вежливым и настойчивым.

Татьяна пошла будить мужа. Тот по-военному быстро поднялся, натянул в полумраке спальни трико, вышел в прихожую, прихватив по пути из ящика с инструментами молоток.

На ярко освещенной лестничной площадке стояли два офицера: майор с общевойсковыми красными петлицами и старший лейтенант в пятнистой униформе.

У Татьяны от дурного предчувствия сжалось сердце. Прижав руки к груди, она спросила враз осевшим, дрогнувшим голосом:

— Ванечка… Что с ним? Ранен?

Офицеры молчали. Потом майор, по сумрачному лицу которого ходили желваки, глянул на Алексея, ища в нем, мужчине, опору и поддержку.

— Можно мы войдем?.. С нами врач. Леонтьев, позовите доктора.

Старший лейтенант повернулся, бросился вниз по лестнице, а майор вошел в квартиру. Татьяна, которую мгновенно затрясло, деревянными, непослушными руками свернула постель на диване, а Алексей подхватил ее и унес в спальню. Майор осторожно сел, снял шапку. Татьяна — бледная, с испуганными глазами — хрипло переспросила:

— Сынок наш… Жив?

— Нет. — Майор Щербатых покачал аккуратно стриженой темноволосой головой. — Он погиб, Татьяна Николаевна. Мужайтесь. И вы, Алексей Павлович.

Татьяна в ужасе отшатнулась, вытянула руки, как бы защищаясь ладонями от этого незваного ночного гостя, от той страшной вести, которую он принес в их дом.

— Не-ет! Не-е-е-ет! — вырвался из груди женщины сдавленный стон, в котором еще жила надежда, маленькая вера в то, что эти военные ошиблись адресом, что Морозовых в городе много, что они во всем разберутся, извинятся и уйдут. Но майор Щербатых не уходил.

Появился в комнате и старший лейтенант, а с ним молодой человек в белом халате и с чемоданчиком в руках. Он молчком сел на диван, открыл потертый свой чемоданчик, и на всех дохнуло больницей, запахом лекарств, большой бедой.

Татьяна уже полулежала на диване, хватая раскрытым ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Она судорожно нашла руку мужа, и Алексей, сам бледный и трясущийся, сжал ее мертвенно-белые, похолодевшие пальцы, пробормотал:

— Таня, родная, это еще надо проверить… Как же так, месяц назад мы получили от него письмо… Ваня ничего

такого не писал.

Врач деловито и умело сделал Татьяне укол, поднес к ее лицу ватку с нашатырем, глянул и на Алексея:

— Вы как себя чувствуете?

Тот махнул рукой, поднялся. Шатаясь, пошел на кухню, за сигаретами. Сломав три-четыре спички, наконец закурил, жадно, глубоко затянулся.

— Сынок… Он где? Куда мне за ним ехать?

— Он здесь, мы привезли, — сказал майор.

Врач остался с Татьяной — она, оглушенная известием и лекарством, медленно водила головой туда-сюда, запахивала на груди халат, повторяла:

— Ванечка… Сыночек… Кровинушка моя!

И вдруг закричала, завыла по-звериному на весь дом так, что через минуту-другую явились к Морозовым перепуганные, кое-как одетые соседи.

Алексей спустился с офицерами вниз. У подъезда стоял военный грузовик, крытый тяжелым серым тентом, возле машины топтались трое рослых молчаливых солдат. Они расступились, увидев отца погибшего, сочувственно и молча смотрели на него. Задний борт машины был уже открыт, цинковый гроб придвинут к краю.

— Леонтьев, командуйте, — негромко распорядился майор Щербатых, а старший лейтенант, в свою очередь, что-то сказал солдатам. Те, по-прежнему молчком, беззвучно взялись за гроб.

— Два часа назад самолетом доставили, — говорил Щербатых Алексею. — Нам звонили, мы были в курсе, машину приготовили. Этим же самолетом и раненых привезли.

Наверху, на втором этаже, кричала Татьяна.

Солдаты со старшим лейтенантом внесли гроб в квартиру, поставили его у стены, на приготовленные кем-то табуреты. Татьяна, уже одетая в черное, рухнула перед гробом на колени, зашлась в надрывном горьком плаче. Из домовины, через стеклянное окошко, смотрело на нее и рыдающих соседок, неестественно-белое, постаревшее лицо Ванечки Морозова — девятнадцатилетнего парня, рядового российской армии, меньше года назад ушедшего из этой вот квартиры, тесной и темноватой «хрущевки», на военную службу.

— Ванечка… Сыночек… Да как же это, кровинушка моя? Зачем же ты приехал к своей маме неживой, родненький мой? Я ведь ждала тебя здорового, еще письма от тебя ждала-а… Ты же недавно писал мне, что все у тебя хорошо, что не беспокойся, мама, за меня, ничего со мной не случится-а-а… Ванечка-а…

Ванечка лежал безмолвный и строгий, на мертвом лице его застыла печаль и предсмертные страдания — наверное, ему было очень больно, когда он умирал, понимая, что никто уже не сможет ему помочь. И в этой застывшей маске страдания был укор всем живым, стоявшим сейчас у гроба, сквозь слезы смотревшим на забинтованный лоб, на припухлые губы, ссадину на щеке.

— Он двенадцатого числа погиб, — негромко рассказывал плачущему Алексею старший лейтенант, но слушали его все, кто находился сейчас в комнате. — Мы только вошли в Грозный, закрепились на окраине. Перед этим колонну нашу обстреляли, были жертвы, комбата убило… В ваш город «борта» два дня не было, а то бы мы раньше его привезли, Ваню вашего… Меня и самого в тот вечер ранило, а так бы меня не отпустили. Но меня легко зацепили, в плечо, кость не задета. Заживет.

— А солдаты… что, тоже из вашей части? — спросил Алексей.