Кладезь бездны
Шрифт:
– А по мне, так надо вот какой хадис вспомнить: "И камни от неправедных недалеки". Госпожа Буран требует, чтобы с блудницей поступили по законам праведности, да.
– Истинно, истинно так: совершающий блуд подлежит побиению камнями, - звякнула подвесками Умм Муса и снова сёрбнула чаем.
И тут мир взорвался.
В соседних комнатах что-то грохнуло, а за грохотом последовал истошный визг:
– Аааааааа, кто сюда его пустил?! Уберите это! Брысь! Брысь! Шайтан, ааааа!!!!!
Тумал чуть пиалу не выронила.
– Ааааа!
– вопль стоял дикий.
– Ловите! Ловите его!!! А вот тебе! Нна! Получай, о бесстыжий!
Трах! Бах! Бах! Тарарах!
– Не смей швырять в меня лампу!
– раздался новый вопль.
– Аааа!
Тумал таки выронила пиалу - голос был мужской.
– Не смей лампой кидать, говорю! Ааааа, зашибет! Она зашибет меня, аааааа!
– Получай, охальник!!
Бах! И звон меди.
– Протестую-уууууу!!
Бах! Бах! В ход пошла еще и посуда.
– Мерзавец! Убирайся! Это харим!
– Аааааа!
Бдыщ! А вот это был, наверное, стол.
– Убиии-ила! Аааааа!
– Всевышни-ииий! Да что ж это такое! Сумеречники! Мамочки, помогите, сумеречники!
– Убирайтесь вон, бесстыжие рожи!
Бах! Бах!
– Мяааааа!
– орал кот.
– Не трогайте котика!
– орал сумеречник.
И знакомый сумеречник, надо сказать - мало тебе палок было, Азимка, гаденыш, щас ты у меня...
Бах! Бдыщ!
– Нет! Нет! Только не вазой! Это аураннский фарфор, династия Лэйан! Ааааа!
Бздряк! И нету больше вазы... Ну все, Акио или как тебя там, сегодня вечером ты на зад не сядешь. Бах! Бах!
– Аааааа!
И в комнату влетел здоровенный черный кот, а следом за котом - медное блюдо. Баммммм! За котом, кубарем - сцепившиеся девчонка и сумеречник, две визжащие рабыни, еще сумеречник и еще блюдо - баммм! Посудина с протяжным звоном долбанулась о стенку над головой Тумал, кот сиганул на стол, стол был мокрый, кот с диким мявом уехал вместе с чайником:
– Мяяааааааа!
Бдыщ! Животное обрушилось со стола вместе с подносом с посудой.
Девчонка со всей мочи тузила сумеречника, другой аураннец пытался оттащить ее за платье, Акио верещал:
– Ай-яй! Не надо! Ай! Ай! Не троньте котика, он просто выпил лишку!
Над краем стола показалась кошачья морда и, раззявив пасть, заорала:
– Я - выпил лишку?! Да я трезв, как стекло!
– Ааааааа!
– заорала Тумал.
– Джинны! Помогиии-теееее!
– Н-на!
– кувшин мелькнул прямо у кахраманы перед носом и впечатался в морду кота.
Кот улетел в стену.
– Мяяаааааа! Убиии-лиииии!!! Убили поэта! Ты убила поэта, о несчастная!
Отчаянно звереща, котяра выпростался из-под сплющенной меди и со всей мочи хлобыстнулся передними лапами об стол:
– Умейма! Ты покинула меня, о неверная! Моя тоска безгранична!
–
Бдыщ!
Кот прыгнул на занавеску и полез по ней вверх, раздирая ткань и отчаянно вереща:
– Умееей-маааа! При-дииииии!
Рабыня замахнулась табуреткой - и пискнула, застыв с вывернутой рукой. Сумеречник держал ее, растопыренный кот повернул ушастую голову:
– Гула. Ближе к арке.
И спрыгнул наземь.
– Я вижу тебя, клянусь Хварной, я тебя вижу...
– шептал джинн, дергая хвостом.
Кожей Тумал почувствовала - с той стороны чайного столика что-то изменилось. Изменилось-изменилось. Девчонки тихо ахнули и обмякли. Топорща шерсть, кот скалился и шипел. С той стороны тоже шипели. Тумал оцепенела от ужаса. Повернуть голову и посмотреть она не могла.
Длинные мечи в руках сумеречников глядели остриями в ее сторону. Щурясь и прижимая уши, аураннцы мягко крались к чайному столику. К ней. К Тумал.
– Ази-иим... Не наа-адо-ооо...
Справа злобно рычало.
– Умри, сука!!!
– заорал кот, вспыхивая как солнце.
Справа завизжало, Тумал завизжала следом, над головой страшно свистнул меч.
Разлепив глаза - не сразу, ибо оно визжало долго, с пронзительной мукой, словно выворачиваясь наизнанку - кахрамана увидела, что сумеречники уже не крадутся. И даже не стоят. Один - имени его Тумал не знала - сидел и тяжело дышал, опираясь на меч. С рыжих волос капал пот. Самийа кашлянул. Потом кашлянул еще раз.
Акио она разглядела следом: сумеречник сидел, привалившись к колонне арки, и весь дрожал. Лицо его было залито кровью, и он судорожными движениями размазывал красное по лбу и щекам. Рукав, рубашка на груди - все текло красным.
На окоеме зрения что-то мешало, странно двигалось в сторону изнанки века. Тумал, дрожа вместе с сумеречником, посмотрела... туда. На другую сторону чайного столика.
Там... торчало. Изогнутыми желтыми когтями. И длинными кривыми зубищами - во всю раззявленную в последнем крике пасть. На серой шерстистой лапе блестели серебряные запястья кахраманы. Двуцветное платье из фустатской ткани теряло золото, заплывало алым.
– Прибери меня, Милостивый, - тихо пробормотала Тумал и погрузилась в милосердное черное забвенье.
– ...Жить будет?
– жестко спросил аль-Мамун лекаря.
Тот невозмутимо собирал в таз вымокшие в крови повязки. Впрочем, возможно, то была не кровь - и Абдаллаху совсем не хотелось думать, что это могло быть. Лицо и грудь Акио скрывала пропитанная мазями ткань, а уж что скрывалось под тканью - Всевышний знает лучше. У гулы ядовитая, едкая кровь, сжигающая кожу и мышцы не хуже кислоты в ретортах алхимиков.