Кладезь бездны
Шрифт:
Веки тяжелил сон. Разве можно уснуть во сне?
– промелькнуло в голове у Абдаллаха. Нет, он не должен спать, он должен искать и найти...
А ведь он даже нить потерял. Какие последние строки из Книги он читал перед тем, как войти в сад?
В голову почему-то пришло из совсем другой суры: "О сонм джиннов и людей! Если можете проникнуть за пределы небес и земли, то пройдите! Не пройдете вы, иначе как с властью. Какое же из благодеяний Господа вашего вы сочтете ложным?".
Обессиленно опустившись на землю, аль-Мамун почувствовал
А потом он, наверное, уснул.
Потому что дальнейшее Абдаллах никогда не мог вспомнить в подробностях. Даже рассказать - связно, без слез и отрывистых восклицаний - не получалось.
Даже спустя двадцать лет, когда он пытался поведать о том, что пережил, выходило одно и то же.
Аль-Мамун говорил:
– Мне снилось, будто я иду через благоуханный сад, где в зеленой траве произрастают белые лилии. И цветы эти наполняют мою душу покоем. И вдруг передо мной открывается нечто подобное берегу реки. Помню... немногое. Розовые гирлянды. Чье-то убранное ложе, подобное свадебному, на ножках в виде золотых львов... И длинную вереницу всадников, идущих к воде. А над рекой - холм. Высокий. Зеленый холм. И там, на вершине... На вершине...
Задыхаясь от острого, ранящего счастья, накатывавшего всякий раз, когда приходили воспоминания о том сне, он начинал вытирать рукавами глаза - слезы радости начинали струиться как-то сами, и унять он их не мог, никак...
– Что там было? Что ты видел, о повелитель?
– бросались к нему с вопросами, пытаясь поймать, поймать волшебное слово о том миге...
И тогда он собирался с духом - и, словно неговорящий младенец, лепетал, бормотал, запинался, пытаясь речью нащупать невыразимое, ускользающее:
– На вершине... С холма... на меня... я видел - свет!
Все нетерпеливо кивали - ну же! Ну же! Что еще видел ты, человек, прошедший ночь созерцания и вернувшийся! Ну же! Что там, за гранью?!
А он, уже не сдерживаясь и заливая слезами рукава, всхлипывал - и говорил:
– Я... почувствовал... дуновение!
Дуновение.
Это все, что осталось на языке от той ночи.
Наверное, слушатели оставались разочарованы. Возможно, они даже расходились. Аль-Мамун ничего этого, конечно, уже не видел. Рассказ о ночи погружал его либо в экстаз, либо в еще более мучительное сонное оцепенение - воспоминание отнимало все силы у дряхлеющего тела и духа.
Нет, конечно, Абдаллах мог бы рассказать этим глупцам больше.
Как в свете, бьющем с вершины холма, открылись у него словно бы иные глаза, и он видел мир, как огромная парящая птица. Как видел далекий западный берег, строящиеся войска, подобные приливной волне, ослепительное сияние Двурогой Звезды и победу над жуткими тварями, грызущими землю внутри и снаружи.
Как видел огни и извергающие жидкий горящий камень горы, и как тонула на западе земля, плита за плитой разламываясь и уходя в свистящий пар и холодные горы волн.
Как стронулись от гибнущих
Видел он также и будущее аш-Шарийа - войны, пожары и бедствия. Нашествия, раскол и мятежи, гибель городов и посевов. А затем - тишину и спокойствие, траву на развалинах некогда величественных твердынь, зеленеющие рисовые поля и новые города, жители которых не помнили имен тех, кто построил прежние дворцы и замки. Солнце всходило и заходило над миром, пели с альминаров, рупором сложив ладони, люди, и казалось, что это зовет сама земля - огромная, просторная, иссеченная горами и реками земля аш-Шарийа лежит навзничь и кричит в белесое, выцветшее от палящего солнца небо - Велик, велик Всевышний! А потом смиренно просит о чем-то своем - Раббана атина... Помоги. Помоги нам, Величайший... И так век проходит за веком.
Но тогда, да и потом, пять, десять, двадцать лет спустя вся эта мудрость, и все всеведение, и вся проницательность взгляда казались ему сущей глупостью и незначительным пустяком.
В середине сердца он знал лишь одно слово. Для ночи и для себя.
Дуновение.
И, произнеся его, удалялся от мира чувств, никем не понятый - впрочем, в понимании он не нуждался.
Ах да, вспоминал аль-Мамун на следущий день, когда к нему снова приступали с вопросами.
Как же мы оттуда вышли... Да, конечно. Мы. Я и Тарик.
Как вышли, говорите? Да очень просто.
За мной в тот сад пришел аль-Хидр. Да, тот самый. Указующий дорогу и показывающий пусть. Да, да. Тот самый. Тот, кого в Хорасане называют Зеленый Хызр.
– ...Эй, эй! Челове-еек! Просыпайся! Просыпайся, ленивый смертный!
С трудом разлепляя веки - ресницы слиплись от слез, оказалось, он плакал от счастья не только во сне - аль-Мамун тер кулаками глаза.
А приподнявшись, увидел - старика в стеганом ватном халате. Некрашеная жидкая борода дергалась под недовольно жующими губами.
– Ну?! Сколько мне еще с тобой возиться! И таскать твоего полоумного самопожертвенного убивца!
Зеленый ореол мягкого, нежного света окутывал аль-Хидра с головы до ног. От венчика встрепанных волосенок вокруг внушительной лысины до подошв грубых деревенских башмаков.
Пожилой неряшливый феллах в сиянии ангельской силы нахмурился, собирая глубокими морщинами лоб:
– Ну? Где твоя почтительность, о смертный мальчишка!
Выйдя из ошалелого оцепенения, аль-Мамун обвалился в земном поклоне:
– Мир тебе от Всевышнего, о шейх!
Над головой забормотало и захихикало:
– Воистину мир... хи-хи-хи... а ты везучий, человек по имени Абдаллах...
Аль-Мамун медлил разгибаться - мало ли, в этой безумной части мира аль-Хидр мог обернуться кем угодно в считанные мгновения. Возможно, перед ним уже сидит не старик-феллах, а громадная кобра!
– Тьфу на тебя! Какие глупые мысли...
Вынырнув из поклона, аль-Мамун увидел все того же неопрятного старика.