Кладезь бездны
Шрифт:
– Ну так что? Забираешь своего дурака? Или мне выкинуть его обратно в пустошь?
– А?..
– обалдело пробормотал Абдаллах.
Старик вдохнул и поднял выше правую руку.
Только теперь аль-Мамун увидел - на торчащем грязной ватой рукаве сидит небольшой ястреб. Лапы спутывал кожаный должик, конец ремня крепко сжимали костистые старческие пальцы.
Аль-Хидр сердито тряхнул рукой - ястреб цвиркнул и приоткрыл крылья, пытаясь удержаться на рукаве, закрутил головой
– Так забираешь?..
– Забираю, конечно, забираю!
– сдавленно вскрикнул аль-Мамун.
– Не надо его выкидывать!
И осторожно принял ремни должика, быстро обмотав их вокруг запястья. Птица беспокойно затопталась - и, переступая лапами, перебралась к нему на предплечье. Аль-Мамун ахнул от боли - растопыренные когти впились в кожу руки сквозь тонкую ткань рубашки. Конечно, ведь на нем не было наруча.
Птица топталась, когтя руку, Абдаллах кусал губы, пытаясь сдержать стон. Под рукавом потекло горячим.
– Да сиди же ты смирно!
– наконец, вырвалось у него.
Аль-Хидр опять хихикнул. Ястреб разинул клюв и забил крыльями.
– Да тихо! Тихо ты!
– рявкнул аль-Мамун, уворачиваясь от со свистом рассекающих воздух маховых перьев.
– Это же я, Абдаллах!
И попытался сдернуть колпачок.
– Нет!
– жестко приказал аль-Хидр.
– Почему?.. Он же боится, потому что не видит!
– Нет, - строго повторил старый дух.
– Если он будет видеть, испугается еще больше. Или ты хочешь, чтобы твой цепной убивец рехнулся окончательно?
– Но...
– пробормотал аль-Мамун, оглядываясь.
Они опять стояли перед воротами Ирема. Над виднокраем пустыни занимался бледный, чуть розоватый рассвет.
– Мы с ним...
– В разных местах, - отрезал аль-Хидр.
Ястреб прекратил бить крыльями, нахохлился и затих. Осторожно, чтобы не испугать птицу, аль-Мамун попытался провести ладонью по коричневой встопорщенной спине. Ястреб как-то странно припал клювом к его запястью - укусить, что ли, хочет? С него станется...
И вдруг аль-Мамун понял, что птицу бьет крупная дрожь. Он был даже уверен, что, если захочет, услышит сумасшедшее биение не птичьего, а человеческого, тьфу, сумеречного сердца. И тяжелое, загнанное дыхание забившегося в последнее укрытие существа.
Подняв глаза на старика, Абдаллах понял, что не ошибся. Аль-Хидр смотрел на Тарика с нескрываемым торжеством и скалил острые, желтоватые зубы. Под щеткой седых усов явственно обозначались два больших верхних клыка.
– Ну ладно, - насытившись видом униженного врага, важно сказал дух.
– Забирай. Забирай его к себе, человек. Хотя, по справедливости...
– Есть ли воздаяние за добро, кроме добра?
–
– Идите, - сверкнув глазами, бросил аль-Хидр.
Аль-Мамун не двинулся с места.
Старик смерил его одобрительным взглядом - мол, тебя не проведешь. И добавил:
– Идите за мной.
– У меня был заключен договор перед этими воротами, - пересохшими губами сказал аль-Мамун.
– Я выполнил свою часть. Пусть Сестры выполнят свою.
– У тебя вся рука в крови, - нехорошо усмехнулся аль-Хидр.
– А на рукаве сидит убийца одной из сестер. Не боишься? Может, уберешься подобру-поздорову?
– "Ему принадлежит власть над небесами и землей, и к Всевышнему возвращаются все дела. Он вводит ночь в день и вводит день в ночь, и Он знает про то, что в груди", - немеющими губами прошептал аль-Мамун.
– Я не уйду, не истребовав своей части.
– А его...
– кивнул аль-Хидр на жалко съежившуюся птицу, - не жалко?
– "Он - тот, который низводит на раба Своего знамения ясные, чтобы вывести нас из мрака к свету", - из последних сил прошептал Абдаллах.
– Со мной Всевышний, и что меня испугает?
– Последний раз спрашиваю, идиот, - презрительно сказал, как сплюнул, дух.
– Требую... исполнения... договора...
Аль-Хидр взмахнул рукой.
Мир вспыхнул ослепительным зеленым пламенем. Аль-Мамун, наверное, заорал, и орал, пока в легких не кончился воздух, а горло не охрипло.
В бесконечном промежутке между тьмой и светом, до того, как открыть глаза, он снова провалился в безвременье. В безвидной темноте, напоминающей о ночи, в которой он шел к воротам Ирема, его настиг голос аль-Хидра:
– Смотри-ка, не отступился. Ла-ааадно, твоя взяла, человек. Договор исполнен. И за что вам, смертным козявкам, от Него такое благоволение, понять не могу, вошки вошками, а поди ж ты, какое уважение, и к кому?.. зачем?..
Злое старческое бормотание постепенно затихало, оставаясь позади, позади, словно он, аль-Мамун, с отчаянным криком, подобно снаряду, летел куда-то вперед, в свет, в яркий ослепительный свет...
– Аааааа!...
Ух. Кричать он прекратил, только почувствовав под собой жесткий каменный пол.
Некоторое время он так и сидел - чувствуя каменную крошку под задницей и холодивший шею сквозняк.
– Абдаллах?..
– А?
– раскрыл он глаза.
– О мой халиф!
– тут же почтительно поправился Джунайд.
Здоровенные карие глаза суфия таращились на него совсем близко - их лица не разделяла и ширина ладони.
Вокруг стояла темнота.