Кладезь бездны
Шрифт:
Аль-Мамун, похоже, едва держался в седле от усталости. Болтавшийся поверх кольчуги черный бурут стал серым. Лицо у всадника на ковыляющем коне тоже было серое.
Завидев парсов, эмир верующих аж разогнулся:
– Стойте, о враги веры!
Марваз понял, что сейчас увидит гибель халифа аш-Шарийа. От бежавших у стремени охранников-зинджей толку против всадника - чуть. Куда коротким мечам против ихних копий - подойти не дадут, сразу поколют...
Здоровенный железный силуэт в устье моста
– Отведай моего меча, о предатель!
Все, конец.
В следующее мгновение Марваз повис на широких поводьях белой халифской кобылы:
– О мой повелитель!..
Что сказать дальше, он не придумал.
– С дороги!
– скалясь сквозь маску пыли и крови, заорал аль-Мамун.
Окружившие Марваза зинджи истошно закричали, тыча пальцами в пыльный сумрак над вади.
Каид обернулся и увидел, что по мосту мчатся конные тени.
Железный всадник обернулся к быстрой дроби копыт по дереву - и через мгновение с лязгом вылетел из седла. Сморгнув, Марваз сперва решил, что кони нападающих бегут сами по себе - и только потом понял, что ошибся.
Сумеречники - Марваз узнал их по голосам. И по странным копьям с длинными изогнутыми лезвиями. Спутники Маха Афридуна бросились прочь от моста, поднимая пыль вдоль ощеренной кромки вади. Сумеречники, завывая на нечеловечески высоких нотах, рванули за ними.
Лошадь с пустым седлом замедляла шаг, из-за нее каид ничего не видел. Зато видел аль-Мамун - он тихо помянул имя Всевышнего.
Конягу поймали и дернули в сторону.
На пятачке перед мостом катались два тела. Афридуна - и длинной кошки навроде пантеры.
Нет, не пантеры. Сумеречника. Парс орал на фарси, сумеречник молча отжимал держащую его запястье руку человека. Раз, раз, снова перекатились, короткий прямой кинжал сумеречника длинно блеснул - и крик человека захлебнулся хрипом.
Меамори - а это был он - чихнул. Дернул оружие из горла умирающего врага.
И быстро, в несколько резких движений, рванул вверх кольчугу, вспорол еще дергающемуся человеку живот - и выдрал оттуда что-то красное и длинное.
– О Всевышний...
– пробормотал Марваз, холодея.
Посмотрев вверх - а он все держал поводья измученной, со свистом дышащей кобылы - каид увидел, как под пылью сползает с лица халифа цвет.
Сумеречник сплюнул что-то из окровавленного рта.
И, словно только что заметил людей вокруг себя, повел мордой и злобно зарычал - как хищник над заваленным оленем. Рычал и скалил острые белые зубы.
От него пятились.
Меамори, блестя совершенно сумасшедшими глазами, хищно зашипел. А потом невозможно длинным летучим движением сиганул на коня - и исчез в облаке пыли.
Марваз осторожно разжал пальцы на широком сафьяновом поводе.
– Ты спас мне жизнь, о храбрец, - пустым, неживым голосом сказал аль-Мамун.
– Твою жизнь спас господин Меамори, о мой халиф, - пытаясь не дрожать, ответил Марваз.
– Воистину ты прав, - таким же бесцветным голосом подтвердил аль-Мамун.
– В этом бою аль-самийа одержали победу над человеком.
Пытаясь понять смысл сказанного, каид упустил момент для ответа. Охранники оттеснили его от белого бока халифской лошади и повели ее прочь.
Вынырнув из мутных мыслей, Марваз обнаружил, что остался один на один с пустым мостом, ночью и трупом с окровавленным заголенным животом.
Тарег кивнул на чашку - налейте вина.
Полог шатра заботливо откинули, устало наклонившись, под него прошел Орхой. Осторожно - чтоб не задеть край ковров - перешагнул порог. Впрочем, у ашшаритской палатки не было порога, но джунгары все равно свято чтили обычаи юрты. В кочевьях тем, кто при входе по оплошности запнулся о деревянный брус, ломали спину.
Джунгар встал на колени и отдал приветственный поклон - на ханьский манер, сцепив подо лбом руки.
– Выпей за нашу победу, Орхой, - приказал Тарег.
И передал медную чашку в руки человеку. Тот послушно сделал глоток. Потом поставил вино на ковер и протер усы ладонью:
– Ты звал меня, Повелитель?
– Поклянись мне, Орхой.
– Какую клятву ты требуешь от меня, Повелитель? Я готов дать любую.
– Выйдите все, - приказал Тарег, не глядя по сторонам.
Степняки, позвякивая и шурша халатами, поднялись и вышли.
– Поклянись мне, что не заплачешь, когда я тебе скажу то, что скажу.
– Клянусь, - тихо проговорил джунгар.
– Амурсана погиб.
Они долго молчали, глядя на стоявшую перед Орхоем чашку.
Потом хан пробормотал:
– Так вот что они от меня скрывали...
– Я запретил говорить тебе. Я хотел сказать тебе сам.
– Да.
– Амурсана погиб со славой.
– Да.
Нерегиль поднялся на ноги. Обойдя ссутулившегося на коврах человека, подошел к пологам.
Уже от порога Тарег обернулся:
– Теперь плачь. Я разрешаю.
И вышел из шатра.
Джунгары стояли полукругом, понурив бритые головы.
Откуда-то из травы донесся вздох и тихий голос джинна:
– Я не думал, Полдореа, что ночь нашей победы выдастся столь тоскливой.
– Напишешь очередную касыду про подвиги и славу - убью, - равнодушно пообещал Тарег.