Кэш

Петерсон Джессика

— Я не просто расстроена. Мне стыдно. Это выставляет нас бессердечными и черствыми. Все здесь скорбят. Они хорошие люди, мама. Они заслуживают лучшего.

Еще одна пауза.

— Прости.

От печали в ее голосе сжимается сердце. Я закрываю лицо ладонью.

— Нам нужно стараться быть лучше, мама. Я стараюсь. И тебе тоже стоит попробовать.

Я слышу, как она сглатывает.

— Я постараюсь. Так, значит, у тебя там все нормально?

— Все хорошо. В основном благодаря людям,

которые меня окружают.

— О. — Мама не из тех, кто теряется, и тот факт, что у нее вдруг пропали слова, говорит о многом. — Я рада слышать, что с тобой хорошо обращаются. Я скучаю, дорогая. Так чертовски сильно.

Теперь уже моя очередь с трудом сглатывать. Если мама не в разъездах и не завалена работой, мы с ней говорим несколько раз в неделю.

— Я тоже скучаю. Но, знаешь… — В глазах жжет, я крепко зажмуриваюсь. — Мне здесь нравится. Очень. Я знаю, что тебе нет, и понимаю почему. Но я не могу позволить этому помешать мне дать ранчо шанс.

— О. Ну, ладно. Главное, чтобы ты вернулась в Даллас.

Я бы закатила глаза, если бы они не болели.

— Мне пора. Скоро ужин.

— Будь осторожна с едой. Не хочу, чтобы у тебя снова начались проблемы с желудком.

— На самом деле, желудок чувствует себя куда лучше, чем раньше.

— Правда?

Я усмехаюсь, но в голосе пустота.

— Не удивляйся так.

— Я за тебя рада. Интересно, что именно так на тебя влияет?

Свежий воздух? Меньше стресса? Горячие ковбои?

Все вышеперечисленное?

— Не знаю, но мне этого хочется больше.

Повисает неловкая тишина.

— Помни, ты обещала постараться, — напоминаю я.

— Постараюсь. А ты помни, что ты вернешься домой. Спокойной ночи, дорогая.

— Пока, мама.

Всю неделю я играю в ковбойку.

Погода начинает понемногу охлаждаться по мере того, как приближается октябрь. Одно утро даже выдалось по-настоящему свежим. Я не могу надышаться этим воздухом. Солнцем, движением, тем, как ковбои подшучивают друг над другом, пока бросают лассо и ухаживают за ранеными коровами.

Наконец-то мы с Марией находим общий язык. С каждым днем я все увереннее держусь в седле.

Мы так с ней синхронизировались, что я даже ем, как лошадь, сметая все, что готовит Пэтси. Однажды вечером она делает потрясающие ребрышки, буквально тающие во рту, с нежным, кисло-сладким барбекю-соусом — я почти в одиночку съедаю всю порцию. А ее сырная каша, которую она готовит по утрам, и куриный салат с круассанами, испеченными с нуля, просто доводят меня до блаженства.

Мой желудок не болит уже… вау, неделю.

Заставляет задуматься: может, проблема вовсе не в еде или аллергии? Может, дело в чем-то другом? Может ли свежий воздух избавить от боли в животе? Или в далласской

воде было что-то, что меня убивало?

Или мне просто нравится жизнь на ранчо больше, чем жизнь в городе?

Я стараюсь не слишком зацикливаться на последнем вопросе, потому что его последствия… ну, пугают, мягко говоря. Я же не собираюсь оставаться на ранчо навсегда.

Но мне нравится это ощущение усталости в теле в конце дня. Я послушно принимаю ванны с английской солью, а потом просто валюсь в постель.

Я никогда в жизни так хорошо не спала.

Еще я еле успеваю разрываться между обязанностями. По вечерам после ужина у меня хватает сил только на то, чтобы быстренько разгрести дела, связанные с Bellamy Brooks, но, разумеется, надолго меня не хватает — голова начинает клониться к столу почти сразу.

К пятнице я уже пропустила столько звонков и накопила столько писем и счетов, что решаю полностью отказаться от ковбойских дел и заняться наконец дизайнерскими.

К тому же днем приезжает Палмер, и я хочу успеть принять долгий душ, побрить все, что надо, и помыть голову.

Когда за завтраком я сообщаю Кэшу, что не присоединюсь к нему и остальным ковбоям, он моргает.

— О.

Сердце делает кульбит.

— Если вдруг понадоблюсь…

— Занимайся своими делами. Мы справимся.

— Точно?

Он делает глоток кофе.

— Точно.

— Ты будешь скучать, да?

— Мария будет. Она тебя любит.

Я улыбаюсь, даже когда сердце делает еще один переворот. Почему мне кажется, что Кэш разочарован? Ему правда хочется, чтобы я была рядом? Он правда будет скучать?

— Хватит меня давить чувством вины, — фыркаю я.

В его глазах вспыхивает искра.

— Пассивная агрессия — не в моем стиле, Молли. Но объяснять все своей лошади тебе придется самой. Если она заплачет — это на тебе.

— Это лошадь папы. — Я легонько толкаю его в плечо. — И вообще, лошади не плачут.

Он пожимает плечами.

— Скоро узнаешь.

Я не хочу смеяться. Но смеюсь.

Я не хочу думать о Кэше, Марии и остальных ковбоях, когда позднее утром разбираю почту в просторном, тихом офисе Нового дома.

Но думаю.

Когда я набираю Уилер, она сразу же берет трубку.

— О, привет-привет!

— Доброе утро! — пропеваю я. — Как дела?

— Разве у тебя не бодрый голос? Пожалуйста, скажи, что это потому, что тебя наконец-то хорошенько отымел ковбой с каменным твёрдым…

— Единственное «отымел», с которым я столкнулась на этой неделе, — это возведение забора.

Уилер хихикает:

— Смотри-ка, настоящими ранчо-делами занялась! Горжусь тобой. Но гордилась бы еще больше, если бы ты занялась тем самым «отымел».