Катализатор
Шрифт:
— Пойдём. Ещё простудиться не хватало для полного счастья…
Между двумя днями, когда жизнь Эштона Ская оказывалась в руках Джины Орлан, они виделись лишь однажды. Он и сам не знал, зачем подошёл к ней в кафе. Тем более что за столиком девушка была не одна. Напротив сидел Эдвард. Джина была абсолютно спокойна, даже улыбалась. Она рассказывала какую-то историю, которая саму её явно забавляла. А вот Эд выглядел неважно. Он нервничал, от шеи к щекам ползли красные пятна. В руках аспирант бессознательно крутил чайную ложку. Эштон даже подумал, что отношения этих двоих куда
Историк хотел уйти, но отвести взгляд от Джины было слишком сложно. Черты её лица болезненно напоминали о других — таких похожих, таких любимых, так безвозвратно утраченных и так бережно хранимых в сердце. Эштон очерчивал глазами изящные контуры носа и скул, прикасался взглядом к тонким губам, следил за эмоциональными изгибами подвижных бровей… Он никогда не видел Патрицию без макияжа, но сходство и так было очевидным. Историк опомнился, лишь наткнувшись на прямой взгляд больших серых глаз. Делать вид, что не заметил недавнюю знакомую, было поздно. Эштон улыбнулся и приблизился к столику.
— Привет. — Он постарался, чтобы голос не выдал неожиданного смятения. — Как дела? Никого больше не убила?
Эдвард вздрогнул, выронил ложку и резко встал, громыхнув стулом. В устах окутанного зловещими слухами военного историка вопрос прозвучал слишком уж эффектно.
— Мне пора, — пробормотал аспирант. — Я вас оставлю… Увидимся… — Он взглянул на Джину. — Или не увидимся. Удачи.
И выскочил из кафе.
Девушка не сдержала смеха. Смеялась она хорошо — звонко и заразительно.
— Я что-то не то сказал? — Эштон сел за стол, отодвинул чашку Эдварда, поставил на её место свою.
— Нет, всё нормально, — заверила Джин. — Просто я ему всё рассказала. И вы стали прекрасной вишенкой на этом торте.
Эштон усмехнулся.
— Вот уж чем-чем, а вишенкой мне ещё быть не доводилось… Значит, коварных планов мести больше не вынашиваешь?
Она мотнула головой.
— Вы сделали мне очень действенную прививку.
— Можешь обращаться ко мне на «ты», — решился Эштон. — После всего произошедшего это будет правильно.
Да, именно так. После всего произошедшего. Не только четыре дня, но и четыре года назад.
Смотреть на Джину было одновременно приятно и мучительно. Её черты возвращали к жизни дорогой сердцу образ, но взгляд постоянно цеплялся за несоответствия, грубо вырывавшие из грёз. Растрёпанные кудри вместо аккуратной гладкой укладки. Обветренные губы. Короткие ногти без следов маникюра. Джинсы и клетчатая рубашка вместо женственного платья…
Но главное — взгляд. Вместо любимой некогда умиротворяющей нежности — тревога и насторожённость дикого зверя. Вместо ласковой покорности — опасно блестящее на солнце стальное лезвие.
— Мы с ней очень разные, да? — нарушила затянувшееся молчание Джин.
— Да, — признал Эштон.
— Она была очень красивой.
Он кивнул.
— Красивее меня.
Он не нашёл в себе сил ответить.
— Впрочем, вы тоже не слишком похожи на благородного романтического героя, о котором я слышала в детстве, — невозмутимо заметила Джин. — Особенно когда так на меня смотрите… То есть смотришь.
Не выдержав её проницательного взгляда, Эштон опустил глаза. Ему было стыдно, ужасно стыдно
Но если бы дело было только в скорби… Оставалось ещё кое-что, до сих пор не дававшее ему покоя. То чувство, которое он испытал, узнав, что Джин избежала смерти. Эштон был в бешенстве. Он ненавидел эту девочку, жизнь которой казалась ему немыслимой, невыносимой несправедливостью. Почему она? Почему не Пэт?
Самым страшным было то, что эта обида, это сожаление, притупившись за четыре года, не исчезли до конца. И оживали при каждом взгляде на повзрослевшую Джину Орлан.
— Я решила уйти с истфака.
Эштон с трудом подавил вздох облегчения и наконец решился снова посмотреть на собеседницу.
— Почему?
— Это чужая жизнь. Я не могу прожить её за Пэт. Попробую найти что-то своё. Поступлю в медицинский. Кажется, у меня неплохие способности. Тем более так будет безопаснее. — Её губы улыбались, но глаза оставались подозрительно серьёзными.
Эштон вопросительно нахмурил брови.
— Я же не дура, мистер Скай, — усмехнулась Джин. — И не слепая. Тебе больно на меня смотреть. Настолько, что ты задушил бы меня, если бы это могло вернуть Пэт. Не хочу тебя провоцировать.
Он заставил себя улыбнуться.
— Тебе нечего бояться. Я бы никогда не убил человека. Даже если бы это могло что-то изменить.
Интересно, кого будет сложнее убедить в искренности этих слов? Её или себя?
— Хорошо, что мы никогда не сможем этого проверить, правда?
После аварии Эштон часто ловил себя на невольном вопросе: что, если бы на месте Джины оказалась Пэт? Если бы невозможный, неизвестно откуда взявшийся дар достался старшей сестре? И невидимый, но постоянно чувствующийся поводок связал его с девушкой, с которой он и без того надеялся всегда быть рядом. Чтобы его пылкие и высокопарные «Я не могу без тебя жить» приобрели конкретный, физически ощутимый смысл.
Эти фантазии были приятными, но слишком далёкими от реальности. Эш очень быстро понял: ничего бы не было. Потому что любящая и преданная, но нежная и мягкая Патриция не смогла бы его спасти. Податливая, как глина, она не стала бы противиться воле своего скульптора. И отпустила бы его в вожделенную бездну.
А эта девчонка удержала. Вцепилась мёртвой хваткой — из принципа, из упрямства. И вытащила. Сжав кулаки, скрипя зубами и наплевав на его собственные желания и требования. Ей некогда было отвлекаться на одновременно благородное и малодушное нытьё. Она спасала ему жизнь. Пока хватало сил.