Катализатор
Шрифт:
— Прости, — виновато пробормотал оружейник, осторожно касаясь рыжих локонов. — Я бесчувственный неблагодарный кретин.
Она подняла голову, посмотрела на него удивлённо.
— Я тебя когда-нибудь убью, — заявила беззлобно.
— Твоё право, — усмехнулся Эш.
Джина, словно спохватившись, обняла его ещё крепче, приподнялась на цыпочки, уткнулась носом в шею и горячо зашептала что-то, чего невольная свидетельница сцены издалека не разобрала.
Кристина отправила на печать перечень книг, которые так и не смогла найти в фондах, и сняла очки — небесполезный, хоть и слабенький артефакт, позволявший глазам меньше уставать от долгой работы за компьютером.
После ухода Элис Эш перебрался за компьютер сам. Очки ему шли. А вот трёхдневная щетина на обычно гладко выбритом лице — не очень. Да и воспалённые, несмотря на все артефакты, глаза не улучшали картины. При этом выглядел он гораздо бодрее Рэда. Казалось, у оружейника открылось второе дыхание, которое позволяло ему работать по ночам, не нуждаясь в отдыхе.
Охранник, заняв относительно свободный от бумаг край стола, изучал схему музея и отмечал участки, уже защищённые новыми чарами. Нетронутыми остались только книжные фонды — наименее опасные, а потому отложенные напоследок. Что ж, раз с остальным всё в порядке, пора поговорить о необходимых изменениях с Беатрикс…
Джин, несмотря на яркое солнце, бьющее в окно, дремала в кресле. Складывалось впечатление, что на ней усталость оружейника сказывалась больше, чем на нём самом. В последние два дня Джина не отходила от Эша, стараясь держаться к нему как можно ближе. Даже кресло, обычно стоявшее у двери, ухитрилась втиснуть между столом и окном. Увлечённый работой оружейник не протестовал.
Кристина влетела в кабинет, без стука распахнув незапертую дверь.
— Эш, посмотри-ка…
Торопливо протискиваясь к первому заму между столом и книжными шкафами, она всё-таки запнулась за кресло Джин и с трудом удержалась на ногах. От удара кресло сдвинулось с места. Худая бледная рука, лежавшая на подлокотнике, бессильно свесилась почти до пола. Джин не проснулась. Кристина только сейчас заметила, как изменилось её лицо. Щёки поблёкли и казались серыми, под глазами залегли коричневатые тени.
— Джин… — позвала встревоженная Тина. Эш поднял голову. Девушка не пошевелилась. — Джин!
Кристина потрясла спящую за плечо, и та открыла глаза.
— Джин, ты здорова? Может, тебе домой?
— Да… — голос был слабым, взгляд — мутным, так что колдунья едва ли сама понимала, на какой вопрос отвечает.
Эш зло захлопнул папку с очередным отчётом.
— Идиот, — рыкнул себе под нос, резко встал и переместился с рабочего места на подлокотник кресла.
Джин протестующе замотала головой.
— Всё нормально.
— Оригинальное у тебя «нормально»… — Эш провёл ладонью по её пылающему лбу. — Ты чего удумала, чудо? Прекращай сейчас же.
Он соскользнул в кресло, устроил Джину у себя на коленях, поправил кожаный браслет на её руке. Зевнул, едва не вывихнув челюсть. Снял очки, потёр глаза.
— Чёрт, как же я, оказывается, устал…
И добавил не допускающим возражений тоном:
— Давайте-ка все брысь отсюда. По домам. Спать. Завтра в девять… Нет, в десять часов жду всех на вокзале. Мы едем за город. Рэд, и семью прихвати — сколько уже времени они тебя не видели? Возражения не принимаются.
Своих родителей и старшую сестру Джина помнила прекрасно, несмотря на то, что детство в маленьком тихом селе Сольта сейчас казалось ей невероятной сказкой. В этой сказке всё было волшебным. Сеть солнечных лучей, проскользнувших сквозь листья пышного клёна и разлёгшихся на подушке. Россыпи звёзд в высоком ночном небе. Тепло лошадиной спины и дробный перестук копыт. Дурманящий запах цветущего поля. Сухие шорохи осеннего леса. Прохладный мох под ладонью и едва слышный скрип сосновых стволов над головой. Пушистые сугробы за окнами — такие высокие, что не выйти из дома. Жуткие, но завораживающие сполохи молний. Уютный треск костра и тихие разговоры.
В этой сказке было много любви и света. Были и ссоры, и капризы, и наказания: никто не назвал бы Джин идеальной дочерью. Но разве без этого воспоминания казались бы реальностью?
У неё не осталось семейных фотографий, но они и не были нужны, чтобы увидеть лица родителей и Пэт. Правда, память почему-то всегда подкидывала один и тот же старый потрёпанный снимок. На нём улыбались все, кроме девятилетней Джин. В тот день её сестре исполнилось восемнадцать, и она как старшая дочь получила в подарок семейную реликвию — закатно-алый кулон на длинной цепочке.
Место для зависти, по-детски сильной и жгучей, в сказке тоже было.
Не было в ней только одного — страха.
Страх пришёл позднее.
Кто занёс в Сольту полевую лихорадку, Джин так и не узнала. Когда болезнь одного за другим начала косить обладавших полем жителей села, думать о причинах стало некогда. А потом… Потом для Джины это просто потеряло значение.
В семье Орлан первой заболела младшая дочь. Почти сразу после неё слёг отец. Приехавшая из Лейска сестра и слишком поздно понявшая опасность мать продержались немногим дольше. Для того чтобы сказка ушла в небытие, потребовалось каких-то полторы недели, но Джине до сих пор казалось, что переход из прошлого в настоящее длился целую вечность.
Всё было просто, буднично и страшно. Отец с посеревшими впалыми щеками. Мать, похожая на призрак, не отходившая от кроватей дочерей до тех пор, пока у неё самой были силы. Стерильная больничная палата. Безукоризненно заботливые врачи с неизменно сочувственными лицами. Каждый раз, выходя за дверь, они будто прощались с пациентами навсегда. От полевой лихорадки не было лекарства. И до сих пор нет.
Джина не могла спать. Не могла есть. Не могла даже пошевелиться. Жар залил её с головой, приплавил к постели. Можно было только лежать, с неимоверным трудом заставляя себя делать поочерёдно вдохи и выдохи, и смотреть в безнадёжно-белый потолок. И слушать, как на соседней постели мечется Пэт. Иногда сестра бормотала невнятные извинения. Иногда говорила о каком-то обещании. Но чаще, гораздо чаще — просто повторяла имя. Одно и то же. Снова и снова.
Из всех магов Сольты болезнь дала поблажку только четырнадцатилетней Джине. Из больницы девочка вышла бесцветно-бледной, исхудавшей, почти прозрачной. Совершенно убитой, но всё-таки живой. Медицинский феномен. Ходячий прецедент. В наследство ей достались кое-какие сбережения и фамильный кулон — кровавая капля на цепочке, веками копившая силы её семьи, но не спасшая никого из своих носителей. Протянутый невыносимо сочувствующим полицейским амулет Джина торопливо спрятала в кулаке и затолкала в карман джинсов, как можно глубже. Смотреть на некогда вожделенную реликвию она не решалась.