Избранное
Шрифт:
— Если мы сейчас на это согласимся, то придет день, когда мы об этом горько пожалеем.
Георгий мог не говорить этого Суринову и Симону. Оба они отлично все понимали. А для Андрея Саввича проект завода был делом, которое он должен был провернуть в очередной командировке, и он досадовал на то, что заказчики так упорствуют в своих капризах.
Недовольный, он собрал чертежи. Суринов ушел вместе с ним, дипломатичными фразами смягчая создавшуюся неловкость.
— Слишком большую машину придется в ход пустить, а времени нет. А ты что молчишь, — набросился
— Почему больной? — Стоя у окна, Симон смотрел себе на ноги.
— Ну, не знаю. Обсуждается один из важнейших наших объектов, а из тебя слова не вытянешь.
— Ты говорил.
— Мало ли, что я…
— Кто живет у тебя в доме? — вдруг спросил Симон.
«Неужели это надо объяснять?» — подумал Георгий. Было удивительно, что еще никто ничего не знал. Все переменилось в его жизни, а люди об этом не знали.
Надо было ответить просто и коротко, но первым заговорил Симон:
— Георгий, мы, мужчины, почти все виноваты перед своими женами. Я про тебя все знал, но не придавал значения. Я думал: ну ладно, кто без греха, лишь бы до Нины не дошло. А что ты сейчас делаешь? Вокруг соседи, шум по городу. Для чего тебе это? Я не понимаю…
— Эвника — моя жена.
— А Нина?
— С Ниной мы разошлись. Это дело касается только нас двоих.
— А дети? — спросил Симон. — Георгий, ты с ума сошел! Где будут жить твои дети?
— Не делай меня виноватым, Симон. Поверь, я думал об этом больше, чем ты.
— Я вообще об этом не думал, — сказал Симон, — я голову наотрез дал бы… Это несчастье, Георгий, верни Нину.
— Ты так говоришь, будто лучше меня знаешь, что мне надо.
— Больной не знает, в чем его спасение. Утопающего бьют по голове, чтобы вытащить из воды. Эта женщина вошла в твой дом…
— Ты знал Эвнику еще девочкой, Симон.
— С тех пор она стала женой Сурена Маиляна и обманывала его со многими.
Георгий сдержался.
— Она моя жена, Симон.
Маленькая, желтая от усталости секретарша возникла в дверях по звонку Георгия.
— Собирайся домой, Кнарик, я тебя довезу. Машина здесь?
Ехали, молчали.
— Выбрал бы время побывать на море, — сказал Симон, вылезая из машины, — там что-то у них с перемычкой. И хорошо бы Андраника оттуда забрать на Гюмет. Классный тоннельщик, что он там делает?
Георгий кивнул. Против Симона у него не было ни досады, ни гнева, только удивление, будто собственная рука, не поняв его, стала делать самостоятельные движения.
В квартире было тихо и темно. Георгий зажег свет и увидел неубранный стол. Эвники не было. Он стал успокаивать себя, что она вышла и скоро вернется, но это ему не помогло. Тогда Георгий кинулся в комнату, где стояла тахта. Там, среди неубранных одеял и смятых простынь, лежала Эвника и смотрела на него широко открытыми глазами.
— Ты не ушла! А я так испугался!
Она молчала.
Он присел на край тахты и погладил ее руки. Эвника отодвинулась и натянула на себя простыню.
— Ты на меня сердишься? За что?
— Кто я такая,
— Нет, — серьезно сказал Георгий, — ты хозяйка.
— Ах, если бы! — Эвника порывисто села. — Когда я выхожу за дверь, на меня смотрят сотни злых глаз. Сегодня пришла старуха и приказывала мне, как служанке. Целый день я одна в четырех стенах со своими мыслями…
Эвника жаловалась, как ребенок. И она была права. Все это время ей приходилось хуже всех. Георгий так долго ничего не мог ей обещать. Никто не знал и не знает, сколько у нее прав на эту любовь. А остальное все внешнее, все чепуха, главное — вот ее рука, ее глаза, ее сердце рядом с ним…
Он повторил ей эти слова, а она плакала уже легкими слезами, вытирала их ладонями, выжидательно смотрела на Георгия, и ему нельзя было замолчать.
Уже стемнело, когда он вышел в другую комнату, где горел свет и на столе, среди немытых стаканов, лежали пучочки разобранной по сортам травки. Он был очень голоден, съел весь хлеб, раскрошенный сыр и привядшую ароматную зелень. Потом в кухне, прямо из-под крана, долго пил холодную, вкусную воду.
Гаянка тоже любила пить воду прямо из-под крана. Ей это запрещали, и она кричала: «А папа? А папа?»
Как они там устроились? Надо бы съездить посмотреть.
Тихо. Когда в доме спит ребенок, дом не бывает таким тихим…
Эвника расчесывала перед зеркалом свои черные, блестящие волосы.
— Когда возвращается Левик? — спросил Георгий.
Она опустила гребешок.
— Он может остаться в лагере на второй срок. Старший вожатый хочет сделать его своим помощником.
— Не надо. Пусть приедет. Пусть скорее привыкает к дому.
— Как хочешь, — покорно ответила она.
Борясь с подступившей тоской, не ища, не давая ей объяснений, Георгий прижал к груди темную голову женщины.
— Мы с тобой слишком многим пожертвовали и потому не имеем права быть несчастными.
Утром Георгий сказал Эвнике:
— Поедем со мной на строительство.
Она на секунду замерла и стала собираться, забавляя Георгия озабоченной деловитостью.
Чулки она переменила два раза. Оглядев себя в легком платье, кинулась гладить костюм. В последнюю минуту сняла серьги и надела крупные деревянные бусы.
Но, наверное, вся эта судорожная возня имела смысл и оправдание. После нее Эвника была естественной, как цветок, которому ничего не надо ни прибавить, ни убавить. Георгий удивлялся тому, что прохожие не останавливались перед ней на улице, и тому, что Ваче, кивнув головой, потом ни разу не посмотрел в ее сторону.
Поведение секретарши Кнарик тоже не было похоже на восторг. Девушка приподнялась со стула, не отвечая на приветствие, позабыв о себе, смотрела, как Георгий вел Эвнику через приемную, а потом вошла с бумагами такая красная и растерянная, что Георгий пожалел ее и промолчал, хотя решил всем сослуживцам представить Эвнику как свою жену.