Избранное

Хайнесен Вильям

Зарывшись лицом в подушку, она шепчет:

— Да… мы должны быть вместе, ты и я! Ты сам это сказал! Мы пойдем на последнюю битву рука об руку, так ты сказал! Почему же ты меня избегаешь? Почему ты меня ненавидишь? Что я тебе сделала?

«Может быть, мне это только кажется», — пытается она себя утешить. Но страх и смятение не уменьшаются. Она поднимается на постели. Пол и стены в маленькой чердачной комнатке в полосах лунного света. Она осторожно встает с постели и прокрадывается к окну. Лунный свет на мохнатых от травы крышах. Черные голые деревья и кусты. Сад… довольно большой сад с высокими деревьями, как это ни странно

в этом северном, исхлестанном ветрами поселке. Старые согбенные деревья, освещенные лунным светом, отбрасывают кривые тени. А там соседний дом, дом учителя, где находится Симон. И перед тем домом тоже большой сад. Внезапно она видит одинокую фигуру между деревьями того сада… Это Симон, ошибиться невозможно!

Быстро и бесшумно она одевается. В коридоре стоит Хельга.

— Лива, — говорит она, — чем я могу тебе помочь?

— Ничего не надо, спасибо, — отвечает Лива и сбегает с лестницы.

В заборе между двумя садами калитка. Лива трясет ее, но не может открыть. Фигура там, в другом саду, оборачивается. Да, это Симон. Она шепчет его имя, он быстрыми шагами идет к калитке.

— Симон! — говорит она. — Почему ты на меня сердишься?

— Я не сержусь на тебя, как ты могла это подумать?

— Ты избегаешь меня!

Она ищет его взгляда, но он смотрит в сторону и говорит медленно и задушевно:

— Да, Лива, я избегаю тебя. Потому что есть что-то между нами, чего не должно быть. Поэтому я тебя избегаю. Из-за того, что встало между нами. Понимаешь теперь?

— Нет, не понимаю! — отвечает Лива, и голос ее звучит обвиняюще. — Между нами ничего нет! Слышишь, Симон!

— Это было еще до моего отъезда, — говорит Симон. — Я знал это, но обманывал самого себя. Я говорил себе: «Ты едешь потому, что бог этого хочет. Потому что ты нужен ей. Потому что он назначил ей быть рядом с тобой. Но все же это был сатана!..»

Подавленный крик Ливы превращается в страшное шипенье, похожее на шипенье обезумевшего гуся:

— Симон!

— Это был сатана! — повторяет Симон и закрывает глаза. Он подходит к самой калитке и говорит шепотом и по-прежнему закрыв глаза: — Пойми же! Ты одна в моих мыслях! И когда бот стал тонуть и ты прижалась ко мне… мне вдруг стало ясно, что мною движет не любовь к богу, Лива… а страсть к тебе. И чего ты только ни говорила… чего ты только ни шептала мне, когда сама не сознавала, что делаешь… Нет, я не могу этого повторить!

— Повтори!

Лива снова обрела голос, она не приглушает его, она кричит:

— Ты не можешь оставить меня! Тогда у меня ничего больше не будет! Симон!

— У тебя будет Иисус Христос, — задушевно говорит Симон. И он тоже говорит громко. — Он тебя не оставит! Он не оставит нас, Лива. Мы должны исполнить его завет. Мы должны нести свой крест.

Симон отвернулся, наклонил голову, поднял сжатые кулаки и закричал:

— Это самое сильное искушение, господи! Помоги мне, Христос! Дай мне силы, увенчанный терновым венцом! Ты же говорил: «Огонь пришел я низвести на землю, и как желал бы я, чтобы он уже возгорелся!»

— Боже ты мой! — раздается удивленный и укоризненный голос за спиной Ливы. Чья-то рука крепко хватает ее. Это Хельга. — Что с тобой? Ты с ума сошла? Стоять полуголой на холоде, ночью! Тебе же нужно лежать в тепле! Смотри, как ты дрожишь! Если бы я знала…

Она тащит Ливу в дом, вверх по лестнице, на чердак. Крестьянка, полуодетая, уже стоит в

коридоре. Причитает:

— Девушка, на что он тебе, этот сумасшедший? Она же совсем вне себя! Останься с ней, Хельга… Ведь кто ее знает… Разбудить пастора?

— Не нужно, моя дорогая фру, — раздается голос пастора Кьёдта, — я сам проснулся, когда наш бедный друг пекарь начал рычать.

Пастор садится на край постели и говорит, сложив губы трубочкой, нежным голосом:

— Вот так, Лива, девочка моя! Теперь мы все забудем. Все тяжелое, все плохое. Теперь Лива заснет. Ей так хочется спать. Глазки ее уже закрываются. Божий ангел бодрствует у твоего ложа, Лива. Баю-бай. Не плачь. Ты хорошая девочка. Когда ты выспишься, все пройдет. Да-да, все будет хорошо. Ну, поплачь немножко, это облегчает. У меня есть чудесная Библия с картинками, я ее тебе подарю, ведь ты веришь в бога. Ты придешь ко мне, я буду отцом тебе, Лива…

В голосе пастора теплота, всепрощение. Он так успокаивает, Хельга и ее мать глубоко растроганы.

Часть четвертая

1

У Фрейи Тёрнкруны большая прекрасная комната над рестораном «Bells of Victory». Светлые гардины из цветастой материн, легкая бамбуковая мебель, широченная оттоманка с массой подушек в ярких кретоновых наволочках, роскошные куклы, умеющие двигать руками и ногами, у кукол лукавые глаза. Фрейя коллекционирует такие куклы. Их у нее множество. Она сама шьет им платья, большинство одето в пижамы — полосатые или в цветочках, а на некоторых даже смокинги и накрахмаленные сорочки.

— Догадываешься, кто это? — спрашивает она.

— Да, это Опперман! — смеется Магдалена.

— Разве он не мил? — Фрейя прижимает куклу к щеке.

— Ты живешь с ним?

— Приличные девушки об этом не спрашивают! — Фрейя плутовато щурит глаза и шлепает Магдалену куклой.

Магдалена смеется. Ей легко и свободно в этой сладко пахнущей духами комнате Фрейи. Она много раз собиралась побывать у Фрейи — своей подруги девических времен, но всегда что-то мешало, разные горести и неприятности. И вообще что за жизнь у них на хуторе Кванхус? Больной отец с припадками, на которые так страшно смотреть, безумная Альфхильд и почти такая же безумная Томеа. И Лива скоро станет такой же. Вечная тяжелая работа, вечный уход за детьми и вечное горе. Не успели пережить смерть Улофа, как умер Ивар, сразу же после — Ливин жених Юхан. «Может надоесть и горе, — думает она, раздраженным кивком головы отбрасывая от себя угрызения совести. — За что я осуждена на вечное горе? Сидишь, забившись в угол, а жизнь уходит, в то время как Фрейя…»

— Спасибо, Фрейя… что ты наливаешь?

— Коктейль! Твое здоровье!

— Как тебе хорошо, Фрейя. Сама себе госпожа, делаешь что захочешь!

— Вот уж не знаю, — говорит Фрейя, протягивая ей сигареты в прозрачной коробочке. — Почему ты, собственно, так считаешь? Дела у меня хватает, работа, скажу тебе, тяжелая, не думай, что я танцую на розах. Иногда до смерти устаешь от всего. Опперман. Отец. Короче говоря…

Она затягивается сигаретой, бросается на оттоманку, выпуская колечки дыма.