Избранное

Хайнесен Вильям

Но нельзя допустить, чтобы это был он!

В своей беспомощности Енс Фердинанд силен и крепок одним отчаянным желанием: «Это не должен быть повеса Поуль Шиббю, соблазнитель и франт! Лива не должна погибнуть, Лива должна быть счастлива!»

Возвратившись домой, он готовит слова предостережения на случай следующей встречи: «Не отдавайся тому, кто тебя недостоин. Береги сокровище, называемое жизнью. Жизнь у тебя одна, молодость никогда не вернется!»

И наконец наступил тет вечер, когда Лива стала возлюбленной Юхана.

«И я, беспомощный зритель, свел их, — думает Енс Фердинанд и строит плаксивую гримасу морю. — Я пригласил Ливу к себе,

и сделал это преднамеренно. Я от души — желал, чтобы они были вместе. Конечно, не ради него или нее… ради себя самого. Это понимаешь позже. Но тогда я считал себя хорошим человеком, спасителем, тьфу! Я мог видеть ее ежедневно, она всегда была около меня. А когда Юхан уходил в море, я был как бы его заместителем. Тогда она была моей. Я наслаждался этим. Наслаждался, притворяясь, что эротика меня не интересует. Собственно, в какой-то мере так оно и есть. Я ведь люблю ее душу. Может быть, это звучит экзальтированно. Но тем не менее это правда.

Но вот несчастье поразило Юхана.

И я, конечно, не шакал. Я, стиснув зубы, отхожу в сторону, но хочу воспользоваться его болезнью, разыгрываю суровость и горечь, избегаю ее; к счастью, у меня есть и другие интересы, на какое-то время я становлюсь чуть ли не женоненавистником. Лгу самому себе… из порядочности. Ибо огонь в моей душе горит, не угасая, хоть и за темными шторами.

Я все это прекрасно понимаю. Но я уже привык лгать.

Пока в один прекрасный день не распахиваю дверь, как грабитель!»

Енс Фердинанд засовывает руки в карманы пальто и наклоняет голову, словно защищаясь от налетевшего града, града презрения и отвращения к самому себе.

«Следовало бы прыгнуть за борт, — горько думает он… — чтобы эта немыслимая пьеса окончилась устранением зрителя!..»

Но пьеса продолжается с роковой непоколебимостью и зритель смотрит ее.

Высокий серьезный человек с резкими чертами лица, но со светлой молодой шевелюрой и маленький горбун с умными, колючими глазами и насмешливым ртом входят в гостиницу Хансена и спрашивают Ливу Бергхаммер. Официантка Марта разглядывает их с любопытством, она определяет, что высокий — школьный учитель, а от маленького брезгливо отвертывается. Она терпеть не может некрасивых, увечных.

— Садитесь, я позову фрекен Бергхаммер, — официально произносит она.

Вскоре появляется Лива. Она бледна восковой бледностью, кажется, что она накрасила брови и ресницы. Белая как мел, черная как уголь… Бесцветные губы потрескались. Утомленными от бессонницы глазами она оглядывает многолюдное помещение. Замечает Симона… и вдруг яркий свет зажигается в ее глазах и два ярких красных пятна вспыхивают на скулах. Два красных цветка! Да, она может расцвести… как розовый куст! Приближаясь к Симону, она, будто дрожа от холода, поеживается и закрывает глаза.

Он поднимается, берет ее руку, она наклоняет голову, и он приникает ртом к ее волосам.

Енс Фердинанд тоже встал и стоит, наблюдая, колеблясь между протестом и благоговением. Маленькая сценка, такая безусловно прекрасная, соединяет в себе величие и прелесть. Несчастная девушка и ее духовник. Это напоминает ему Иисуса, исцеляющего больную женщину. Да, она исцелена, румянец растекается по щекам. Ему горячо и больно теснит грудь, как будто в ней кипит разъедающий щелок боли, он не может сдержать идиотских и унизительных слез. Никогда еще он не чувствовал себя таким лишним, таким постыдно ненужным. Это же просто неслыханно, неприлично, что она даже не замечает его! Плача,

он протягивает ей свою длинную грязную и холодную руку.

— Енс Фердинанд! И ты здесь! — И несколько обычных фраз: — Спасибо, что приехал… это хорошо с твоей стороны!..

И снова к Симону. Снова низко склоненная голова, смиренное обожание, свет доверия в ее глазах… да, поистине это любовь… возвышенная… прекрасная… незабываемая.

Симон берет ее руки в свои, она садится рядом с ним, они молятся, соединив руки и закрыв глаза.

Енс Фердинанд отходит как можно дальше, садится за другой стол, подзывает девушку и просит пива. Он вливает его в себя, не глядя на молящуюся пару. Религия — это ведь только замаскированная эротика. Во всяком случае, религиозность молодых женщин. Все эти евангельские женщины с их надеждой и верой, жалостью и отчаянием… та, у колодца, и та, которая мыла ему ноги, и те, у подножия креста, и те, кто встретил воскресшего в саду!..

«Но боже ты мой, — думает Енс Фердинанд, осушая вторую кружку пива и размышляя, не попросить ли еще одну. — Вся доброта, вся красота… в большинстве своем — это сублимация эротики. Как пение птиц. И это еще более свойственно нам — млекопитающим!»

— Еще пива, спасибо! — Енс Фердинанд испытывает страстное желание предпринять что-то отчаянное. Например, вскочить, указать пальцем на Симона и крикнуть: «Он арестован! Я арестую этого человека! Это известный насильник, сексуальный маньяк! А эта молодая женщина — моя возлюбленная, моя любимая, моя единственная. Она все для меня в этой жизни! Мое солнце, мое солнце! Моя звезда в ночи! Аллилуйя!»

— Кто этот человек, который сидит рядом с Ливой? — шепчет Марта и доверчиво наклоняется к нему, наливая ему пиво. — Ее отец? Ее брат?

— Нет, ее возлюбленный! — отвечает Енс Фердинанд. Его забавляет ее растерянность. — Ее новый возлюбленный, ведь прежний-то умер!

Марта смотрит на него вытаращив глаза, качает головой и отвечает:

— О, как вы отвратительны! — Ее рот брезгливо кривится, словно она видит паука. И она отходит от него с пустой бутылкой.

Енс Фердинанд бредет один по мокрым туманным улицам. Есть своего рода успокоение в том, что ты в чужом месте, где тебя никто не знает. Наступают густые сумерки, прорезаемые огоньками сигарет и карманных фонарей. Сонные машины со средневековыми фонарями с трудом пробираются по узким улочкам. Это старый город с трущобами и множеством ветхих домов.

Издалека доносится приглушенная музыка волынок, она приближается. Он входит в барачный поселок с прямыми как стрелы улицами. «Post Office, Sergeants mess» [22] — значится белыми буквами на черном фоне закрытых дверей. Из одного барака звучат пение и шум, дикая музыка волынок. Двое мужчин в штатском приоткрывают дверь и проскальзывают в помещение. Енс Фердинанд идет незамеченный за ними и оказывается в зале, полном табачного дыма. Он немного напоминает старинные дома для сумасшедших, как их изображают на картинах: сумасшедшие свободно ходят в зале и могут делать все, что им вздумается. «Штатским вход запрещен!» — говорит устало, без убежденности апатичный человек в рубашке с засученными рукавами. Он ведет штатских в угол и, обнажая вставные зубы, произносит, почесывая затылок:

22

Почтовая контора, офицерская столовая (англ.).